23.04.2026 06:01
СЦЕНА СТО ДЕСЯТАЯ: О ПРУДАХ ВЕЧНОСТИ, ЗОЛОТЫХ МУЖЬЯХ И О ТОМ, КАК НЕ ПОТЕРЯТЬ СЕБЯ В БЛЕСКЕ ЧУЖОГО БОГАТСТВА Эссе-мистер
СЦЕНА СТО ДЕСЯТАЯ: О ПРУДАХ ВЕЧНОСТИ, ЗОЛОТЫХ МУЖЬЯХ И О ТОМ, КАК НЕ ПОТЕРЯТЬ СЕБЯ В БЛЕСКЕ ЧУЖОГО БОГАТСТВА
Эссе-мистерия, написанная для тех, кто знает: если источник понимания еще не пробился из-под горы, не стоит изображать из себя Ниагарский водопад.
Доброе утро добрым людям.
За окном кухни на шестнадцатом этаже опять шел дождь. Не просто дождь, а какой-то особенно задумчивый, философский дождь, в котором птицы пели с такой убежденностью, словно каждая капля была нотой в партитуре вселенской симфонии. А за мокрым стеклом колосился бамбук.
Бронислав замер с чайником в руке. — Колосится? — переспросил он сам себя. — Или колышется? Хотя какая, в сущности, разница? Мир предлагает множество решений по любому поводу.
Он поставил чайник на чабань и задумался. А задумался он о том, что, возможно, это вовсе не мир предлагает решения. Возможно, это в его сознании разбегаются круги, как в пруду, когда туда бросаешь горсть камней. Круги наезжают друг на друга, создавая волшебный узор, в котором отражаются облака, небо — синее и белое. И дети играют с этими отражениями, бросая новые камни. А Бронислав смотрит на этих детей в своем воображении, рисуя себе разные картины, соединяя прошлое и будущее.
Потому что на самом-то деле (если такое «самое дело» вообще может быть в этом наборе отражений постоянно меняющегося времени) он просто сидит на диване, изредка выглядывает в окно, за которым колосится (пусть колосится!) бамбук, а за бамбуком торчат какие-то деревья на горном склоне. И дождь идет. И Бронислав бродит по тропинкам вечности каждого дня, пробираясь, известно куда — в непостижимую неизвестность великого чуда вселенского перехода, ожидающего его во тьме будущих времен.
В этот момент на столе, прямо на мокром от конденсата чайнике, с тяжелым влажным шлепком материализовалась Книга Перемен. Она была насквозь промокшая, словно только что выловленная из того самого пруда с кругами и детьми.
— Выпадает нам на сегодня 4-й знак! — прохрипела Книга, отжимая воду из своих страниц. — Мэн. Незрелость. Невежество. Неразвитость. Просвещение невежественных. Источник под Горой!
Наблюдатели, до этого момента рассредоточенные по углам кухни в состоянии ленивого полудрема, немедленно встрепенулись.
Сократ, который сидел на подоконнике и методично выковыривал что-то из щели между рамами, поднял голову: — Незрелость? Невежество? О, наконец-то знак, который описывает мое естественное состояние! Я ведь всегда говорил: я знаю только то, что ничего не знаю. Значит, сегодня мой день!
Остап Бендер, который пытался незаметно стянуть со стола серебряную ложечку, возмущенно фыркнул: — Какое невежество, господа присяжные заседатели?! Я великий комбинатор! Я знаю четыреста сравнительно честных способов отъема денег! Я...
— Тихо, — мягко, но непреклонно произнес Чжуан-цзы, который сидел, скрестив ноги, прямо на полу, и наблюдал за тем, как по стеклу стекают капли. — Книга говорит не о том, что ты глуп. Она говорит о том, что понимание еще не оформлено. Источник уже есть, он пробивается под горой, но он еще не вышел наружу. Он живой, но еще не стал рекой.
Китаед Виннигрецкий, лихорадочно листая свои записи, воскликнул: — Смотрите! В тексте сказано: процесс идет успешно! Незрелость — это не тупик! Это проходимость! Но при одном условии...
— Каком? — хором спросили все.
— Не я ищу незрелого юнца, а юнец ищет меня! — торжественно зачитал Китаед. — На первый запрос я отвечу. Но если он дважды и трижды будет спрашивать об одном и том же — это докучливость и занудство. Тогда отвечать не буду!
Арнольд Игоревич, чья голограмма сегодня была облачена в строгий академический мундир с золотыми пуговицами, поправил монокль: — Арнольд Игоревич фиксирует критически важный оператор. Знание не приходит туда, где его требуют или вытаскивают силой. Оно приходит в ответ на живой вопрос. Первый вопрос — это чистый вопрос. Но повторение указывает на сбой внутреннего состояния: недоверие, нетерпение, попытку добиться удобного ответа. Канал восприятия искажается, и ответ перестает
Эссе-мистерия, написанная для тех, кто знает: если источник понимания еще не пробился из-под горы, не стоит изображать из себя Ниагарский водопад.
Доброе утро добрым людям.
За окном кухни на шестнадцатом этаже опять шел дождь. Не просто дождь, а какой-то особенно задумчивый, философский дождь, в котором птицы пели с такой убежденностью, словно каждая капля была нотой в партитуре вселенской симфонии. А за мокрым стеклом колосился бамбук.
Бронислав замер с чайником в руке. — Колосится? — переспросил он сам себя. — Или колышется? Хотя какая, в сущности, разница? Мир предлагает множество решений по любому поводу.
Он поставил чайник на чабань и задумался. А задумался он о том, что, возможно, это вовсе не мир предлагает решения. Возможно, это в его сознании разбегаются круги, как в пруду, когда туда бросаешь горсть камней. Круги наезжают друг на друга, создавая волшебный узор, в котором отражаются облака, небо — синее и белое. И дети играют с этими отражениями, бросая новые камни. А Бронислав смотрит на этих детей в своем воображении, рисуя себе разные картины, соединяя прошлое и будущее.
Потому что на самом-то деле (если такое «самое дело» вообще может быть в этом наборе отражений постоянно меняющегося времени) он просто сидит на диване, изредка выглядывает в окно, за которым колосится (пусть колосится!) бамбук, а за бамбуком торчат какие-то деревья на горном склоне. И дождь идет. И Бронислав бродит по тропинкам вечности каждого дня, пробираясь, известно куда — в непостижимую неизвестность великого чуда вселенского перехода, ожидающего его во тьме будущих времен.
В этот момент на столе, прямо на мокром от конденсата чайнике, с тяжелым влажным шлепком материализовалась Книга Перемен. Она была насквозь промокшая, словно только что выловленная из того самого пруда с кругами и детьми.
— Выпадает нам на сегодня 4-й знак! — прохрипела Книга, отжимая воду из своих страниц. — Мэн. Незрелость. Невежество. Неразвитость. Просвещение невежественных. Источник под Горой!
Наблюдатели, до этого момента рассредоточенные по углам кухни в состоянии ленивого полудрема, немедленно встрепенулись.
Сократ, который сидел на подоконнике и методично выковыривал что-то из щели между рамами, поднял голову: — Незрелость? Невежество? О, наконец-то знак, который описывает мое естественное состояние! Я ведь всегда говорил: я знаю только то, что ничего не знаю. Значит, сегодня мой день!
Остап Бендер, который пытался незаметно стянуть со стола серебряную ложечку, возмущенно фыркнул: — Какое невежество, господа присяжные заседатели?! Я великий комбинатор! Я знаю четыреста сравнительно честных способов отъема денег! Я...
— Тихо, — мягко, но непреклонно произнес Чжуан-цзы, который сидел, скрестив ноги, прямо на полу, и наблюдал за тем, как по стеклу стекают капли. — Книга говорит не о том, что ты глуп. Она говорит о том, что понимание еще не оформлено. Источник уже есть, он пробивается под горой, но он еще не вышел наружу. Он живой, но еще не стал рекой.
Китаед Виннигрецкий, лихорадочно листая свои записи, воскликнул: — Смотрите! В тексте сказано: процесс идет успешно! Незрелость — это не тупик! Это проходимость! Но при одном условии...
— Каком? — хором спросили все.
— Не я ищу незрелого юнца, а юнец ищет меня! — торжественно зачитал Китаед. — На первый запрос я отвечу. Но если он дважды и трижды будет спрашивать об одном и том же — это докучливость и занудство. Тогда отвечать не буду!
Арнольд Игоревич, чья голограмма сегодня была облачена в строгий академический мундир с золотыми пуговицами, поправил монокль: — Арнольд Игоревич фиксирует критически важный оператор. Знание не приходит туда, где его требуют или вытаскивают силой. Оно приходит в ответ на живой вопрос. Первый вопрос — это чистый вопрос. Но повторение указывает на сбой внутреннего состояния: недоверие, нетерпение, попытку добиться удобного ответа. Канал восприятия искажается, и ответ перестает