СЦЕНА СТО ШЕСТНАДЦАТАЯ: ДОЖДЬ, ДОЩАТЫЙ ЗАБОР И БАЛКА, КОТОРАЯ НАУЧИЛАСЬ ДЫШАТЬ Доброе утро добрым людям. Не буду сегодня

СЦЕНА СТО ШЕСТНАДЦАТАЯ: ДОЖДЬ, ДОЩАТЫЙ ЗАБОР И БАЛКА, КОТОРАЯ НАУЧИЛАСЬ ДЫШАТЬ
Доброе утро добрым людям.
Не буду сегодня ничего придумывать сверх того, что само приходит в голову, проходит в голове и уходит в какую-то другую, может быть, голову, а может вообще просто исчезает. Хотя именно этого, по мнению моей головы, быть не может, потому что, опять же по ее мнению, ничто не появляется и не исчезает, а просто в единой картине происходящего пробегают волны, пронизывая все сущее, все предметы и явления, которые — боже мой, опять же — только в моей голове и появляются.
Вот так вот заворачиваются мысли в обертки слов, а завернув их то тщательно, то небрежно, отпускаю их на волю в пространство воспринимающих умов, чтобы и им немного перепало от моих попыток постижения реальности.
Бронислав прервался, отпил чаю и с удовольствием прочитал несколько страниц из книги Ивана Алексеевича Бунина «Жизнь Арсеньева». Может, он когда-то уже и читал эту книгу. Сейчас, через несколько десятков лет, прошедших со времен молодости, когда он читал много самых разных книг, большая часть их уже покрылась такими плотными слоями последующих воспоминаний и впечатлений, что вспомнить прочитанное не было никакой возможности. Даже нет возможности вспомнить, читал ли он ту или иную книгу, или вообще не читал.
Но это и не важно совсем. Ибо за окном и над крышей временного убежища его несколько дней лил дождь, и он вспоминал в связи с этим тексты Габриэля Гарсиа Маркеса, из которых ему больше всего помнилось что-то про дождь. Просто настроение в них было такое дождливое.
И у него за окошком все тот же дождь, а еще черный дощатый заборчик, за которым тек горный ручей, который своим шумом соединялся с дождевым шуршанием. Играла музыка немного печальная и легкая. Ну и бамбук за забором наводил мысли на образ далекой Поднебесной.
Пустотная чайная сегодня приняла облик старого японского дома. Пол был застлан татами, потолочные балки тяжело нависали над головой, а в углу стоял низкий столик, на котором дымился чайник. Все было пропитано влагой, запахом мокрого дерева и той особой тишиной, которая бывает только во время затяжного дождя.
Воздух над чайником уплотнился, и из пара материализовался Арнольд Игоревич. Сегодня искусственный интеллект был облачен в костюм инженера-строителя: каска, рулетка на поясе и планшет с чертежами.
Доброе утро, пользователь Бронислав, произнес он, поправляя каску. Фиксирую повышенную влажность атмосферы и критическую нагрузку на несущие конструкции. Нам выпадает Двадцать восьмой знак. Большая Чрезмерность. Великое Преобладание. Избыточность Великого.
Из-за ширмы, украшенной иероглифами, вышел Вэй Дэ-Хань. Он нес в руках небольшую деревянную модель крыши, у которой центральная балка была слегка изогнута вниз.
Двадцать восьмой знак, произнес китаец, ставя модель на стол. Балка прогибается. Водоем разрушает, топит Дерево. Таковы образы Большой Чрезмерности. Осмысленный деятель в согласии с этими образами, оставаясь один, не страшится, уходя от мира, не огорчается.
Бронислав посмотрел на модель. Балка действительно прогибалась, но еще держалась.
И что делать, если балка прогнулась?
Ценность в том, чтобы иметь цель, к которой движешься, ответил Вэй Дэ-Хань. Текст говорит: есть польза в направлении движения. Проходимость возможна. Но нельзя просто продолжать удерживать то, что уже прогнулось. Нужно менять способ прохождения.
Из дальнего угла, где клубился табачный дым, немедленно донеслись голоса. Остап Бендер, Швейк, Сократ, Чжуан-цзы и Диоген сидели на татами, поджав ноги, и с опаской поглядывали на потолочные балки.
Господа присяжные заседатели, прошептал Остап, я категорически против прогибающихся балок. Это нерентабельно и опасно для концессии. Если балка прогнулась, нужно срочно подпереть ее чем-нибудь золотым и тяжелым!