Ты меня понимаешь? Язык волков и телепатия

ТЫ МЕНЯ ПОНИМАЕШЬ?

«...Только если понимаем, мы можем заботиться.
Только если заботимся, мы можем помочь.
Только если поможем, они будут спасены».
Джейн Гудолл

Всё самое важное мы пытаемся определить через «понимание»:

«Счастье — это когда тебя понимают»

«Я понял жизни цель и чту...»

«...Да-да. Пора идти. Благодарю.
Да-да. Пора. И каждый понимает.
Безрадостную зимнюю зарю
над родиной деревья поднимают...»

В конечном смысле все работы учёных всех наук на свете — про понимание: понимание целей существования и назначения; понимание природы всего существующего; понимание средств понимания...

Интересно, что язык, человеческий язык, здесь не помогает, а зачастую и мешает этим процессам. Профессор-этолог Ясон Бадридзе, один из самых уважаемых мною людей на Земле (прожил 2 года в волчьей стае; мой онлайн-разговор с ним посм. в комментариях), как-то рассказывал про коммуникационные системы волков:

«Есть коммуникация звуковая, запаховая, визуальная. Но есть еще какая-то невербальная связь, телепатическая. Это хорошо видно перед охотой — они вроде как совещаются, в глаза друг другу смотрят — и зверь разворачивается, идет и делает то, что нужно. И когда у нас (с волками в стае) все барьеры пропали, у меня это тоже появилось».

Но каждый, у кого в семье живет кот, собака, да даже хомяк или крыса, такое и без профессора может рассказать...

...У моей мамы всегда были собаки. Они появлялись каким-нибудь естественным путем: находились, подбирались, выхаживались и потом проживали с нами всю свою собачью жизнь. Её последней псинкой была Лунька. Нет, не так.
Её последней собакой была Луни Адельхалле из Верона, немецкая овчарка, глубоко аристократического происхождения, последняя, седьмая в помёте, выкинутая заводчиком подыхать от энтерита.

Мать выходила щенятинку. Но получилась притча во языцех. Очень нервная (порода и так нервная, а тут еще последствия чумки наложились), до истеричности, хитрющая, постоянно дуркующая и ворующая — это была не собака, а Божье Наказание. Мы все с ней страшно мучились и воспринимали житие с Лунькой как наказание за грехи.

Мама в принципе с животными никогда не сюсюкала. «Собака есть собака, — говорила она. — Нечего ее очеловечивать». Общалась она с Лунькой строго. Годы шли. «Немочка» наша старела и дряхлела. Характер и повадки только ухудшались. Мы все терпели. Но тут у мамы обнаружили рак груди в запущенной стадии, и понеслась вся эта чёртова мельница. Операция, химия, реабилитация. Адово колесо. Про старенькую Луньку и вовсе подзабыли. Живет и живет. Не до нее.

Химия давалась тяжело. Мама не могла ничего есть. Все горело внутри. Просила мороженого. А ей было не очень можно по другим показаниям.

Я помню, это было очень тяжёлое утро. Маленькая мама, с выбритой круглой головкой, над которой прямо зримым чёрным облаком висит чёртова «химия» (прошедшие такое понимают, о чем я), капризничает, есть ничего не может, мы суетимся вокруг: «Потерпи, потерпи, родная».

Вдруг обнаруживаем, что Лунька пропала с участка. «Ну и хрен с ней! Погуляет — придет!» Она сумасбродная псина. Заниматься никому не хотелось. День омерзительный. Маленький слабый человек мучается и борется с отравой, а мы все вокруг, сильные и здоровые, ничего не можем сделать.

Вдруг калитка распахивается и появляется очень грязная Луни. Бежит к маме и кладет ей на колени грязный комок. Мать смотрит на собаку. Медленно берет брикет — это мороженое, извазюканная и в нескольких местах надкусанная пачка пломбира «за 48».

Я помню, как мама идет и моет этот кусок под краном, а потом то, что осталось, она делит пополам с собакой, и съедают его вместе. Никто не сказал ни слова тогда. Где она спёрла в посёлке мороженое и как она поняла, что нужно мороженое — я не знаю...

Для Луньки это было последнее лето. Осенью того года она умерла от старости. Мама поборола тогда болезнь и прожила ещё 9 лет.