Странная старуха с нашего села выдавала всем не то, что просили, а то, что было нужно.

Странная старуха с нашего села выдавала всем не то, что просили, а то, что было нужно. И меняла судьбы.

В нашем селе, затерянном среди холмов и бескрайних полей, у каждого дома была своя история, а у каждого жителя — своя причуда. Но самой главной, самой живой легендой была, без сомнения, баба Галя. Её имя произносили шепотом, с оглядкой, добавляя в конце неизменное: «…она ведь ведьма».
Изба её, почерневшая от времени и дождей, стояла на отшибе, у самого леса. Кривые ставни будто щурились на прохожих, а скрипучая калитка, казалось, предупреждала: «Не зря не ходи». Но шли. Несли кто деньги, кто сало, кто банку варенья — плату за странное ремесло старухи. Шли тогда, когда врачи разводили руками, а соседи отворачивались. Шли за последней надеждой.
Однажды и к нашему дому постучались. Я, тогда еще пацан, сидел на завалинке и чистил только что пойманных карасей. Бежал соседский парень, Митька, глаза выпучены от страха. — Баб Галь дома ищут! Скорее! — задыхаясь, выпалил он. — С Федькой нашим беда!
Федька был известной в селе фигурой. Мужик хоть и здоровый, но ленивый и вечно искавший, где бы урвать что-нибудь даром. Бросив рыбу, я пустился вслед за Митькой. К избе бабы Гали уже сбегался народ. В центре толпы, на скрипучем крыльце, сидел сам Федька. Вид у него был и впрямь жалкий: лицо землистого цвета, губы синие, а глаза смотрели в разные стороны, словно не видя ничего вокруг. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо постанывал.
— Током меня, — просипел он, едва шевеля распухшим языком. — На линии работал, долбануло… Лечи, баб Галь, спасай…
Баба Галя стояла на пороге, высокая, костлявая, в темном, выцветшем платке. Руки её, жилистые и узловатые, как корни старого дуба, были скрещены на груди. Она не двигалась, лишь впилась во Федьку взглядом острым и тяжелым, как обух. В этом взгляде не было ни капли сострадания, лишь холодное, презрительное изучение. Воздух накалился до предела.
И вот она медленно, с нарочитой неспешностью, сошла с крыльца на одну ступеньку ниже, чтобы быть с ним лицом к лицу. Толпа замерла.
— Какой у тебя, мать-перемать, ток? — её голос, хриплый и резкий, прорезал тишину, как нож. — Ток тебя, дурья твоя башка, не бил. Ты сам себя отравил, как последняя скотина.
Федька попытался что-то возразить, но из горла вырвался лишь бессвязный булькающий звук.
— Молчи! — отрезала баба Галя, и он послушно заткнулся. — Ты у соседки Машки настойку на полыни да мухоморах спёр! Ту самую, которую эта дурындища от язвы свою пьёт, по чайной ложке, с молитвой! А ты, алчная глотка, весь флакон в один дух вылакал, словно дешёвый самогон!
По толпе прошел одобрительный гул. История с пропажей настойки была всем известна, Машка уже успела по всем дворам пробежать, голося на всю округу. Но как узнала баба Галя, что это именно Федька? Он же, по его словам, в это время на столбе «током долбанный» висел.
Баба Галя, не отводя от него взгляда, продолжила, обращаясь уже ко всем собравшимся:
— Она хоть и дура, да свою дурь в меру употребляет. А ты… Продристаться ему дайте хорошенько, водой чистой отпаивайте, чтоб вся эта дрянь из тебя вышла. К утру оклемаешься. А послезавтра, глядишь, и пойдёшь картошку у той же Машки по осени тырить, небось сил нагребёшь.
Сказав это, она развернулась и, не оглядываясь, скрылась в темноте сеней. Скрипучая дверь захлопнулась, поставив точку в этом спектакле.
Мужики, посмеиваясь, подхватили под руки бедного Федьку и поволокли к колодцу. А я остался стоять, впечатывая в память каждую деталь. В тот день я впервые задумался: как она могла это знать? Увидела? Угадала? Или её старые стены, пропитанные дымом и шепотом чужих бед, сами рассказывали ей.
На следующее утро Федька, бледный, но уже на своих ногах, таскал воду из колодца, покорно выполняя работу, которую ему в наказание навалила опозоренная Машка. А баба Галя, как ни в чём не бывало, вышла из избы и принялась подметать ветхим веником своё крыльцо, сметая вместе с пылью и следы вчерашнего происшествия.