14.05.2026 05:00
Решение: 1 марта...
Решение: 1 марта...
Уже, в принципе, какое-то решение для себя принял. Понял, что надо, наверное, ехать.
Второго марта я поехал в военкомат.
Это был Калининский военкомат. Я помню каждую деталь: обшарпанные стены, запах сырости и старых бумаг, очередь из таких же, как я.
Мужики разного возраста, разного достатка, с разными историями — всех объединяло одно: мы решили ехать.
Захожу в кабинет. Там сидел замвоенкома — мужичок. Худощавый, с уставшим лицом. Захожу и говорю ему прямо: «Слушай, готов подписать контракт, и нужно срочно».
Он поднял на меня глаза. Секунду смотрел, потом кивнул: «Садись, рассказывай».
Я помнил, как было во время Чечни — там контракты были на четыре месяца, на шесть месяцев. Смотрю на него и объясняю: «Ну, я помню, по Чечне были такие контракты».
А он в ответ: «У нас таких контрактов нету».
Я удивился: «Как нет? Идёт же война».
А он смотрит на меня странным взглядом и спрашивает: «Какая война?»
Я замер. Этот вопрос прозвучал как пощёчина. В его глазах не было насмешки — там была инструкция. Он выполнял свою работу, а работа говорила: войны нет.
Тогда, в начале марта, вообще никаких мыслей не было о том, что где-то идут тяжелейшие бои.
Реальность была немного другой. И я это знал.
Продолжение следует...
Уже, в принципе, какое-то решение для себя принял. Понял, что надо, наверное, ехать.
Второго марта я поехал в военкомат.
Это был Калининский военкомат. Я помню каждую деталь: обшарпанные стены, запах сырости и старых бумаг, очередь из таких же, как я.
Мужики разного возраста, разного достатка, с разными историями — всех объединяло одно: мы решили ехать.
Захожу в кабинет. Там сидел замвоенкома — мужичок. Худощавый, с уставшим лицом. Захожу и говорю ему прямо: «Слушай, готов подписать контракт, и нужно срочно».
Он поднял на меня глаза. Секунду смотрел, потом кивнул: «Садись, рассказывай».
Я помнил, как было во время Чечни — там контракты были на четыре месяца, на шесть месяцев. Смотрю на него и объясняю: «Ну, я помню, по Чечне были такие контракты».
А он в ответ: «У нас таких контрактов нету».
Я удивился: «Как нет? Идёт же война».
А он смотрит на меня странным взглядом и спрашивает: «Какая война?»
Я замер. Этот вопрос прозвучал как пощёчина. В его глазах не было насмешки — там была инструкция. Он выполнял свою работу, а работа говорила: войны нет.
Тогда, в начале марта, вообще никаких мыслей не было о том, что где-то идут тяжелейшие бои.
Реальность была немного другой. И я это знал.
Продолжение следует...