Мама.

Мама. Матушка.

Знаете, есть слова, которые живут в тебе с детства.
Которые ты не выбирал — они сами выбрали тебя.
Для меня слово «мать» — не из таких. Никогда.
Ни разу в жизни я не назвал её «мать».

Даже когда злился.
Даже когда спорил до хрипоты, хлопал дверью, уходил.
Всё равно — «мам».
Или «мамулечка».
Или «матушка» — так мягче, так теплее, так по-родному.

А «мать» — это будто казённое что-то.
Будто отрезающее.
Будто дистанция.
А у нас с ней дистанции никогда не было.

Даже когда нас разделяли тысячи километров, война, время, обстоятельства — она всегда была рядом.
Чувствовал. Знал. Дышал этим.

Сегодня я, наверное, впервые за долгое время решил вылить душу полностью. Без фильтров. Без самоцензуры.
Просто рассказать про неё. И выдохнуть.

Потому что, когда носишь такие вещи в себе годами, они становятся тяжёлыми.
Они придавливают к земле.
И иногда нужно просто остановиться, сесть и написать.
Прямо, честно, больно.
Как есть.

Моя мама родилась в Братске.
Это Иркутская область.
Суровый край. Морозы за сорок, ветер с Ангары, небо низкое, снег по пояс.

Там живут особенные люди — молчаливые, твёрдые, умеющие держать удар.
Мама — из таких.
Я много думал: откуда во мне это упрямство?
Эта способность вставать после того, как тебя размазало по асфальту?
Теперь знаю — от неё.
Это сибирская закалка. Это братская сталь.

Дедушка... Мой дедушка умер рано.
В 1999 году.
Мне было девять лет.
Я даже не успел толком понять, что такое смерть.

Просто однажды его не стало. А он меня так любил...
Я помню его руки — большие, рабочие, мозолистые.

Помню, как он подбрасывал меня к потолку, а мама ругалась: «Папа, прекрати, уронишь!»
А он смеялся и подбрасывал снова.
О нём я обязательно напишу отдельно. И о бабушке. И об отце. И о тёте.

Я вообще, наверное, возьму и напишу про всю свою семью.
Про каждого.
Потому что пока мы помним — мы все живы.

Но сегодня — только про неё. Про матушку.

Она познакомилась с отцом по переписке.
Представляете, как это было? Никаких мессенджеров.
Бумага. Ручка. Конверт.

Ты садишься вечером за стол, зажигаешь лампу и выводишь буковку за буковкой — тому, кого, может быть, никогда и не увидишь.
Они переписывались долго. Месяцами.
Письма шли через всю страну — от Братска до Камышина.

Отец тогда учился в Камышинском военном училище.
А потом она сорвалась. Поехала к нему.
Встретились — и уже не расставались.
Поженились.
И по распределению — в Ленинград.
Чужой, огромный город.
Без родных, без поддержки, с одним чемоданом на двоих.

А в 1990 году родился я...

Я только недавно начал вспоминать своё детство.
Серьёзно. Целый пласт был отрезан, заархивирован где-то глубоко.

Спасибо Марии — психологу, психиатру, гипнологу.
Пришёл с одной проблемой — ушёл с целым спектром решённых.
Если кому нужно — обращайтесь, дам контакт.
После войны это необходимо.
Чтобы не сойти с ума.
Чтобы снова научиться чувствовать.


И вот теперь я помню.

Я помню, как мама провожала отца на войну в 94-м.
Первая Чеченская. Мне было четыре года. Четыре!
Но я помню всё.

Запах металла от той железной двери, которую сварили солдаты.
Помню, как она закрывала её — медленно, будто навсегда.
Помню ночи. Как она прижимала меня к себе и плакала в подушку.

Тихо-тихо. Чтобы я не слышал. Но я слышал всё.
Я чувствовал, как намокает наволочка.
Как она шепчет — не то молитву, не то имя отца.

Помню, как я искал отца по телевизору.
Штурм Грозного. Взрывы. Дым. Бегущие солдаты.
Я вглядывался в каждое лицо: «Мам, это папа? А этот?»
А она сидела рядом, обнимала меня и молчала.

Мать никогда меня не оставляла.
Растила, вкладывала, отдавала себя без остатка.
Я был тем ещё подарком — хулиган, пацан с окраины, детский максимализм.

Она водила в садик, в школу, сидела над прописями.
Никогда — ни разу! — не сказала: «Я в тебе разочарована».

Её тепло... Как объяснить, что такое материнское тепло, тому, кто его никогда не чувствовал? Это бесполезно.

Это как описывать цвет слепому. Именно поэтому я езжу в детские дома.