Дедушка...

Дедушка...

Ну вот и настал черёд.
Вспомнить дедушку. Хотя нет — не вспомнить.

Я его и не забывал никогда.
Просто сегодня — время рассказать.
Время вынуть из сердца то, что лежит там годами, и положить на бумагу.
Потому что пока мы помним — они живы.

Пока мы говорим о них — они стоят где-то рядом, за плечом.

Груздьев Николай...

Одно имя — а сколько в нём всего.
Сколько тепла. Сколько силы. Сколько любви.

Я нашёл фотографию.
Ту самую.
Чёрно-белую, старую, с потрёпанными уголками.
Мне на ней год. Примерно.

Я сижу у него на руках. Маленький, пухлый, с белыми волосами.
А он держит меня — бережно, крепко, надёжно.

Смотрит в объектив, а в глазах — столько счастья, что фотобумага, кажется, до сих пор хранит его тепло.
Я смотрел на этот снимок вчера — и не мог дышать.
Просто сидел и смотрел. И время схлопнулось.

Мама вела детский фотоальбом.
Аккуратно, старательно, с любовью.
До 98 года.
Я перелистывал его — страницу за страницей, год за годом.

И на 97-м... На 97-м я остановился.
Там был я. И там был он. Мой первый школьный друг.
Кудрявцев Игорь.

Мы стоим, первоклашки, с букетами — смешные, счастливые, беззаботные.

Тогда ещё никто не знал, что судьба уже вынесла ему приговор.
Что через восемь лет его не станет. В пятнадцать лет.

Сбила машина. Насмерть. И скрылась.

Просто уехала в ночь, оставив на асфальте ребёнка.
Я помню его мать на похоронах.
Помню её лицо — белее мела.

Помню, как она стояла над гробом и не могла произнести ни слова. Просто стояла и качалась. Как будто земля ушла из-под ног.

Я тогда не понимал до конца, что произошло.
Теперь понимаю. И эта боль — она не уходит.
Она просто затихает. А потом накрывает снова.

Но сегодня — про дедушку.

Я помню Братск.
Мы прилетали туда в отпуск.
У дедушки был коттедж.

Ну как коттедж — дом. Строящийся, вечно недоделанный, потому что дедушка всё делал сам.

Всю жизнь что-то мастерил, приколачивал, подкрашивал, переделывал. У него руки были золотые.

Помню, как во дворе сжигали ульи — пахло воском, дымом, летом.
А я гулял рядом, мелкий, лет пять-шесть, и мне казалось, что этот запах — он навсегда.
Что дедушка — навсегда. Что всё это — навсегда.

99-й год...

Мне девять лет. И дедушка сколотил мне машину.

Не игрушечную. Не пластиковую. Настоящую.
Ну, почти. Такой кубический сарай на колёсах.
Из бруса. Из ДВП.

Был руль — деревянный, крутящийся.
Были стёкла — из оргстекла. Были дворники.

Я садился внутрь — и управлял миром.
Я рулил жизнью.
Я был капитаном своей мечты. В девять лет.

И дедушка стоял рядом, смотрел на меня и улыбался.
Знаете, есть такие улыбки — не просто губами, а всем существом.

Всей душой. Вот так он улыбался.
Как будто в этот момент всё в его жизни было правильно.

Больше всего на свете мне жаль, что я не запомнил эту улыбку во всех деталях.
Что сейчас могу только додумывать, дорисовывать.
Что время, как ластик, стирает самое дорогое.

А теперь — тот самый вечер.

Он стоит у меня перед глазами как кино.
Которое я прокручиваю снова и снова.
И каждый раз — до одного и того же места.
И каждый раз хочется крикнуть: «Остановись! Не уходи!»

Был вечер. Часов одиннадцать. Лето. Жаркое, душное, липкое.
Мы с тётей собирались на следующий день в Иваново — на аттракционы.

Я был счастлив. Девять лет, американские горки впереди, вся жизнь впереди.
Я подбежал к дедушке. Он сидел в кресле, уставший после дня.
Я обнял его — крепко-крепко, как умеют только дети.
И по-хитрому так, по-деловому спрашиваю: «Дедушка, а ты дашь денег на американские горки?»

Он засмеялся.

Знаете, как он смеялся? Громко, раскатисто, на всю квартиру.
Так, что стены дрожали.
Так, что невозможно было не засмеяться в ответ. Он потрепал меня по голове и сказал: «Дам, конечно, дам. Ты только держись там крепче».

Кто бы знал. Кто бы, чёрт возьми, знал, что это будет его последний смех.
Последний.
Который я услышу своими ушами. В этой жизни. На этом свете.

Я не знал. Я побежал спать — счастливый, в предвкушении завтрашнего дня.