СССР.

СССР. У него не хватает двух пальцев на руке, и в столовой над ним смеются. Она кормила его двумя котлетами, а он молча сидел в углу с покалеченной рукой и видел её насквозь. Когда пьяный жених устроил драку прямо в столовой, она вдруг поняла...

Осеннее солнце, уже не жаркое, но еще щедрое, золотистыми бликами играло на гранях граненых стаканов, выстроившихся ровными шеренгами на стойке раздачи. Воздух в столовой завода «Металлист» был густ и многослоен: здесь смешивались терпкий запах перекипевшего борща со сметаной, легкий пар от только что снятой с плиты картошки, маслянистый дух жареных котлет и едва уловимый, но стойкий аромат машинного масла, который приносили на своей одежде рабочие из цехов. Зал гудел, как встревоженный улей. Очередь к раздаточному окну извивалась длинной, нетерпеливой змеей, и в этой толчее, словно два челнока в бурном потоке, сновали две женщины в белых накрахмаленных косынках и фартуках.

Высокая, статная Варвара, с копной густых каштановых волос, выбивающихся из-под косынки, ловко орудовала половником, умудряясь одновременно следить за кассой и бросать быстрые, цепкие взгляды в зал. Рядом с ней, чуть наклонив голову, суетилась невысокая, круглолицая Клавдия. Движения ее были неторопливыми, но точными: она размеренно накладывала гарниры, стараясь, чтобы порция выглядела и аппетитно, и щедро.

— Господи Иисусе, ну и напасть! — Варвара, всплеснув рукой с зажатым в ней черпаком, обернулась к напарнице. Голос ее, звонкий и чуть насмешливый, перекрывал столовый гомон. — Клава, ты только погляди! Мужиков-то, мужиков! Словно баб их всех разом в отпуск отправили или на курорт какой. Глаза разбегаются, не знаешь, на ком и остановиться!

Клавдия, сосредоточенно вылавливающая из суповой кастрюли лавровый лист, подняла на подругу свои светлые, чуть навыкате глаза, в которых всегда таилось спокойное, созерцательное выражение.

— А я и не гляжу, Варь, — тихо проговорила она, опуская лист в специальную миску. — Мне бы с посудой управиться, да чтоб никого не обделить. Вон, у Петровича из третьего цеха сегодня рука побаливает, так ему надо ложку поглубже положить, чтоб не наклонялся сильно.

Варвара лишь покачала головой, но промолчала. Она высматривала в толпе Егора. Уже полгода, как он, токарь-универсал с золотыми руками, провожал ее после смены. Провожал до самого дома, до старого тополя во дворе, под которым они могли замереть на час, а то и дольше, шепчась и целуясь, пока в окне на третьем этаже не загорался свет и не появлялась сутулая фигура Варвариного деда, Платона Кузьмича. Старик сердито тарабанил по стеклу, а если это не помогало, распахивал створки и грозил во тьму сухим, костлявым пальцем. И плевать ему было, что внучке уже двадцать второй год пошел, что она работает, самостоятельная. Для деда она все оставалась той маленькой девчонкой, которую они с бабушкой привезли из города после той страшной аварии.

— Это мы еще поглядим, какой он там работник хороший! — ворчал Платон Кузьмич по вечерам, накручивая себя. — Ты, Варька, дурная еще, как пробка. Он ко мне приходил? Руки твоей просил? О приданом спрашивал? Нынче все норовят на всем готовом, а как старость да немощь — так и след простыл! Я вас, молодых, насквозь вижу!

— Деда, какое приданое? — Варвара закатывала глаза, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — Мы сами все заработаем. Мы любим друг друга!

— Любовь… — старик с сомнением косился на портрет покойной жены Анфисы, что висел в горнице в скромной деревянной рамке. — Ты слышишь, Фиса? Любовь у них! А я, выходит, старый дурак, копил, по сберкнижкам откладывал, для нее старался? Ненужный я стал? Ну, спасибо, удружила, внучка и добавил...