Иногда ты вполне приличный человек, но никто в это не верит.

Иногда ты вполне приличный человек, но никто в это не верит. Например, однажды в старших классах мы вели себя точь-в-точь, как приличные люди, поэтому купили билеты на симфонический оркестр.

Это был какой-то дефицитный заезжий оркестр, так что билеты на него купили ещё и наши учителя, и некоторые из наших родителей, и вообще все лучшие люди нашего города.

В назначенный час сидим, внимаем. Вдруг примерно на Бетховене нескольких человек перед нами начинает буквально трясти.

«Плачут от потрясения», — думаю я.
«Ржут, как кони», — возмущенно шепчет мне подруга.

То, что так ведет себя передовая часть нашего класса, идущая на медаль, добавляет интриги — еще вчера эти люди на память цитировали Мережковского.

А группа наша в полосатых купальниках сидит не вся рядом, а распределена среди ничего не подозревающих зрителей. И зрители эти сначала возмущенно поворачивают головы в сторону трясущихся, а потом сами потихоньку начинают трястись.

И так по цепочке, как будто у нас тут флешмоб, а не культурное мероприятие.

Стравинский следует за Танеевым, Дворжак за Брукнером, а несвоевременная радость ползет по рядам, перекидываясь на учеников, учителей, родителей, а затем и на лучших людей города.

«Какой позор! — возмущенно шепчет моя подруга. — Вот мы же сидим, как нормальные людииииихихи! ихихи!» «Ахаха!» — внезапно отвечаю я подруге, что в переводе означает «я тоже очень люблю Моцарта».

И обе мы начинаем рыдать, представляя, что будет, когда эта истерическая гангрена достигнет нашего шумного друга Горкина, который, уж если его рассмешить, сразу падает на пол и смеется оттуда почти до инсульта.

Очень строгая женщина-конферансье видит бесчинства в зале, но сделать с этим ничего не может, поэтому все свое возмущение вкладывает в названия произведений.

«Шимановский! — выкрикивает она грозно. — “Фонтан”!»

«Фонтан» она манерно произносит как «фаааантан», и да, в этот момент зараза радости настигает Горкина, он падает на пол и максимально тихо, со всем уважением к обстоятельствам, стонет оттуда: «ЫЫЫЫЫААААААХАХА».

Тут сдаются последние бастионы — самые выдержанные из лучших людей города начинают подвывать.

На сцене мужественно борются со смехом скрипки, ударные прячутся за барабаны, дирижер явно ускоряет темп, чтобы поскорее завершить эту вакханалию.

Никогда ещё финальные аплодисменты не были такой ожидаемой частью музыкальной программы — в них мы вложили весь свой душевный подъем. Первопричину смеха никто, кстати, так и не выяснил. Музыканты много кланялись, но на бис играть не решились.