Ягужинский и Люся на Эльбрусе: момент истины

(Продолж. поста)

Он смотрел на Эльбрус и чувствовал странную вещь: будто вся его огромная, тяжелая, дорогая жизнь вдруг оказалась маленькой и ненастоящей.
— Мышь, — тихо сказал он. — А ты счастливой была когда-нибудь?

Люся задумалась серьезно, по-настоящему.

— Сейчас.
— Нет. Я не про сейчас. Вообще.

Она пожевала губу.

— Наверное... когда мама еще не болела. Мы летом на Бештау ходили. У нас денег почти не было, но мама пирожки жарила с картошкой и яйцом. И термос старый был с ромашковым чаем. И вот идешь вверх, жарко, тяжело, а потом садишься — и весь мир внизу. И кажется, что всё впереди.

Она улыбнулась.

— А потом как-то всё быстро стало позади.

Ягужинский усмехнулся.

— У всех так.

Он хотел сказать еще что-то важное, взрослое, философское... но телефон в кармане вдруг ожил и завибрировал так резко, словно змея дернулась под тканью.

На экране высветилось: “Министр”.

Миша посмотрел на горы.
Потом на Люсю.
Потом снова на телефон.
И почему-то почувствовал почти физическую ненависть к этому маленькому предмету.

— Не бери, — тихо сказала Люся.

И он неожиданно для самого себя не взял. Телефон звонил еще дважды. Потом пришло сообщение. Потом еще одно. Потом наступила тишина. Люся осторожно положила голову ему на плечо.

— Всё же хорошо сейчас, да?

И тут произошло то, чего с Михаилом Михайловичем Ягужинским не случалось примерно с девяносто восьмого года. У него защипало в глазах. Он резко встал.

— Поехали вниз.
— Что случилось?
— Ничего. Просто поехали.

Но спускаться пришлось медленно. В горах уже начинал натягиваться вечерний туман. Джип переваливался по камням, Люся что-то рассказывала про водопады, про сусликов, про школьную экскурсию, а Ягужинский молчал всё тяжелее и тяжелее.

У самого спуска к ущелью они увидели старика. Тот стоял прямо посреди дороги возле старого “уазика” с открытым капотом и спокойно курил трубку, словно ждал именно их.

— Помочь? — крикнул Миша, притормаживая.

Старик посмотрел внимательно. Потом вдруг сказал:

— Тебе уже не помочь.

И усмехнулся. Люся испуганно ойкнула. А Ягужинский неожиданно рассмеялся.

— Это почему же?
— Потому что поздно.

Старик подошел ближе. У него были удивительные глаза — веселые и очень уставшие одновременно.

— Ты ведь думаешь, что у тебя беда впереди. А она у тебя давно уже случилась.

Ягужинский вдруг перестал улыбаться. Старик постучал пальцем по его груди.

— Здесь всё умерло давно. Просто ты только сейчас заметил.

И, будто сказав что-то совершенно бытовое, спокойно полез обратно под капот.

Люся шепнула:

— Поехали отсюда...

Они тронулись. Минут пять ехали молча. Потом Люся не выдержала:

— Дурак какой-то.

Но Ягужинский вдруг сказал:

— Нет. Не дурак.

И впервые за долгие годы подумал о том, что, возможно, вся его жизнь действительно была чем-то вроде очень дорогого санатория. С хорошим коньяком. С красивыми женщинами. С отдельной виллой. Где человек лечит всё, кроме души. А ночью, уже в санатории, когда Люся спала, свернувшись калачиком у него под боком, Ягужинский тихо вышел на веранду.

Гора Пашук темнела вдалеке.
Телефон лежал на столе. На экране было двадцать семь пропущенных. И одно короткое сообщение от Игоря:

“Мишель. Не возвращайся в Москву. Утром будут аресты.”

Он долго смотрел на эти слова.
Потом поднял глаза на горы. И впервые в жизни совершенно отчетливо понял две вещи.
Во-первых — всё кончилось.
А во-вторых — возможно, только сейчас всё по-настоящему начинается.