(Начало выше) Мы снова замолчали. В телевизоре без звука шло какое-то политическое ток-шоу. Люди энергично двигали губа

(Начало выше)

Мы снова замолчали. В телевизоре без звука шло какое-то политическое ток-шоу. Люди энергично двигали губами. И, очевидно, брызги слюны летели из их открытых ртов на камеру. Я снял очки. Чисто проверить. Феноменально! Там вообще душ не было. Только расписка у каждого: «Продал душу ...числа, ...года. Имя. Фамилия.» И капля чего-то то ли красного, то ли коричневого. То ли крови, то ли дерьма.
Я быстро водрузил очки обратно и отвернулся от телека. Надо ещё накатить.
Мы выпили. Молча. И тут я вдруг подумал, что телевидение очень похоже на посмертие. Там тоже полно людей, которых уже давно нет.

Лёха налил опять. Водка в стакане выглядела как жидкое отсутствие информации.

- Знаешь, что самое страшное? - спросил он.
- Что?
- Гармония больше не собирается.

Это было сказано так спокойно, что я почувствовал лёгкий холод. Когда-то давно мне казалось, что психика похожа на вазу. Разбилась - склеишь. Потом оказалось, что психика больше похожа на зеркало. Склеить можно. Но отражение уже всегда будет состоять из трещин.
Лёха усмехнулся.

- Хотя знаешь, есть и плюсы.
- Какие?
- Когда пришёл оттуда, то начал видеть настоящие размеры вещей.

Я мысленно поёжился и приревновал. В этой комнате Мерлин-колдун всё же я. Или он тоже видит?

- Это как? - поинтересовался я небрежно.
- Ну вот раньше мне казалось, что жизнь состоит из карьеры, политики, ипотек, новостей, амбиций...
- А сейчас?
- Сейчас я радуюсь, когда утром просыпаюсь и ничего не взрывается.

Я кивнул. Это была очень дорогая мудрость. За неё обычно платят больше, чем хотелось бы. Меня пока ещё эта радость не посетила. Я пока души людские наблюдаю... Эх, пора накатить!

Мы выпили ещё. Кухня постепенно превращалась в подводную лодку, погружённую в океан памяти. Где-то наверху продолжали жить обычные люди. Покупать хлеб. Ругаться из-за парковки. Обсуждать новые сериалы. Планировать отпуск. А мы сидели на глубине, куда эти сигналы уже почти не доходили.

- Слушай, Мерлин, - вдруг сказал Лёха. - А почему многие из наших спиваются?

Я задумался. Ответов было много. Но правильный был только один.

- Потому что память не умеет умирать.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул. Словно я сказал нечто давно известное.
За стеной ругались соседи.
Старая жизнь лаялась с новой.
Побеждала по очереди.

Мы сидели молча. На столе стояли пустые рюмки. За окном двигались огни.
И вдруг мне показалось, что война вообще не существует.
Что война - это просто особый вид памяти. Паразитическая форма воспоминания.
Она рождается в одном месте, а потом десятилетиями живёт в людях, меняя их мысли, привычки, походку, взгляд и даже интонацию.

Иногда человек погибает.
А война остаётся. А иногда
человек чудом цел, а война всё равно остаётся. Получается, выигрывает всегда она. Я рассказал эту мысль Лёхе. Он усмехнулся.

- Нет, брат.
- Почему?
- Потому что мы всё ещё люди.
- И что?
- А то. Она ведь для чего старается? Чтобы превратить нас во что-нибудь другое.

Я посмотрел на него. На его титановую ногу. На усталые глаза. На руки, которые чуть заметно дрожали. На лицо человека, который видел слишком много. И вдруг понял.

Может быть, моральное увечье - это не когда внутри что-то сломалось и требует выпивки.
Может быть, моральное увечье - это когда после всего увиденного ты перестал чувствовать чужую боль. И тогда душа начинает терять целые части и съёживаться, и превращаться в кошельки и расписки.
А если ещё можешь чувствовать - значит, не всё потеряно.

Лёха поднял рюмку.

- За людей?
- За людей.

Мы выпили. За окном уже медленно светлело. И мне показалось, что рассвет похож на работу плохого реставратора. Он не умеет вернуть миру целостность.
Он просто делает трещины менее заметными.

P.S. фотография из "тристатридцатьтри"