25.06.2026 16:27
(Продрлж.
(Продрлж. поста)
Душная московская ночь перевалилась за полночь. Июль уже тащил лето в осень. И мне вдруг щемяще жалко стало своего не случившегося в этом году летнего июня. Я хлебнул, забывшись из чайной чашки. Прошило по всему позвоночнику скрипичным ключом пенсфиря.
И жалость к себе моментально растворилась в заварке со спиртом. "Надо присмотреться к этому напитку. Старик знает жизнь." - подумалось мне
- Знаешь, Мерлин, - сказал Скрипач. - Я всю жизнь ненавидел это стихотворение.
- Какое?
- Про сына артиллериста.
- Почему это? Я очень любил. Героическое такое...
Он усмехнулся:
- Потому что оно врало.
Я очень удивился:
- Симонов врал?
- Нет. Жизнь врет. Направо и налево. И тогда и сейчас.
Скрипач побарабанил по столу длинными узловатыми пальцами с аккуратно подстриженными ногтями. Мы там всегда поражались его чистым аккуратно обрезанным ногтям. Казалось бы невозможно. Всегда обломанные с землей и запекшейся кровью у всех. А у него - рожа расцарапана, штаны с дырками, а пальцы - как только что из салона - Скрипач, одно слово. Он прокашлялся и продолжил свою партию:
- Помнишь эту строчку? Два раза не умирать.
- Конечно.
-Так вот. Полная ерунда.
Я рассмеялся:
- Почему?
- Потому что человек умирает много раз.
Он говорил спокойно, как врач, объясняющий результаты анализов.
- Первый раз, когда от ковида и старости уходит отец, а тебе даже не дают с ним попрощаться. Второй - когда рядом с тобой в окопе вдруг замирает навсегда лучший друг. Третий - когда хоронишь командира под торжественные залпы орудий. Ну и четвёртый - когда понимаешь, что больше никто из ваших не вернётся.
Было тихо. Было очень тихо в эту ночь на отдельно взятой кухне где-то в непарадной Москве.
- А потом? - расколол я ставшую непереносимой тишину .
- Потом привыкаешь. Самое страшное человеческое качество - способность привыкать к любой гнуси.
Скрипач рассматривал свои драгоценные музыкальные руки. Они извлекали из скрипки Баха и заряжали магазины Калашей. Они сейчас намного хуже играли Баха, но могли собрать и разобрать автомат за несколько минут. Тоже музыкальный этюд своего рода. Ведь смерть имеет голос. Смерть умеет петь. Иииии- поет подлетающий дрон с гранатой. Ууууу- звучит огнемет. ААААх- сигналит ракета перед концом. Великий оркестр смерти. Кто дирижер?
- Знаешь, наш командира был похож на майора Деева, - по детски шмыгнул носом хмелеющий от собственного коктейля Скрипач. - Он постоянно посылал нас туда, куда сам бы пошёл первым. Он и пошел в тот последний раз. Пытался сберечь то, что осталось от отряда.
Ну что я мог сказать? Тупо промямлил:
- Да. Это редкость.
- Очень. Очень редко такое. В Москве таких нет. - Скрипач глянул в темное окошко. - И в Питере нет. - Зачем-то почти с вызовом прикрикнул он на ночь.
Я тоже уже поплыл, поэтому зачем-то ляпнул:
- Есть разница, Скрипач! У Симонова мальчик возвращается, а у нас-то нет...
Ляпнул и почувствовал, как что-то тяжёлое появилось в воздухе между нами. Словно на кухне открылось ещё одно окно, в какую-то другую реальность окошко. Туда, где живут мёртвые. И тут дед заплакал. Понимаете, заплакал. Как маленький пацан:
- Мы все остались там, Мерлин. Все до одного остались в том подразделении.
Мы больше никогда не уйдем с войны, потому что война больше никогда не уйдет из нас.
Он рыдал уже во весь голос. Громко, жалобно, вздрагивая всей своей худой костлявой грудью. Тряся седым музыкантским хвостом. Размазывая слезы по бороздам глубоких морщин. Я не знал, что делать. Я видел мужские слезы. Я сам иногда...
Но такого откровенного отчаянного рыдания от взрослого, все повидавшего мужика... Я бегал по кухне. Я протягивал ему то стакан воды, то Маринкину валерьянку. Я хлопал по плечу. Наконец, я понял и сбегал в прихожую за его скрипкой. Он всегда возил инструмент с собой, как некоторые таскают свой вечный портфель, набитый никому ненужными бумажками или свой рюкзак, заполненный вековым человеческим мусором от зубной щетки до старых проездных в метро.
(Продолж. поста ниже)
Душная московская ночь перевалилась за полночь. Июль уже тащил лето в осень. И мне вдруг щемяще жалко стало своего не случившегося в этом году летнего июня. Я хлебнул, забывшись из чайной чашки. Прошило по всему позвоночнику скрипичным ключом пенсфиря.
И жалость к себе моментально растворилась в заварке со спиртом. "Надо присмотреться к этому напитку. Старик знает жизнь." - подумалось мне
- Знаешь, Мерлин, - сказал Скрипач. - Я всю жизнь ненавидел это стихотворение.
- Какое?
- Про сына артиллериста.
- Почему это? Я очень любил. Героическое такое...
Он усмехнулся:
- Потому что оно врало.
Я очень удивился:
- Симонов врал?
- Нет. Жизнь врет. Направо и налево. И тогда и сейчас.
Скрипач побарабанил по столу длинными узловатыми пальцами с аккуратно подстриженными ногтями. Мы там всегда поражались его чистым аккуратно обрезанным ногтям. Казалось бы невозможно. Всегда обломанные с землей и запекшейся кровью у всех. А у него - рожа расцарапана, штаны с дырками, а пальцы - как только что из салона - Скрипач, одно слово. Он прокашлялся и продолжил свою партию:
- Помнишь эту строчку? Два раза не умирать.
- Конечно.
-Так вот. Полная ерунда.
Я рассмеялся:
- Почему?
- Потому что человек умирает много раз.
Он говорил спокойно, как врач, объясняющий результаты анализов.
- Первый раз, когда от ковида и старости уходит отец, а тебе даже не дают с ним попрощаться. Второй - когда рядом с тобой в окопе вдруг замирает навсегда лучший друг. Третий - когда хоронишь командира под торжественные залпы орудий. Ну и четвёртый - когда понимаешь, что больше никто из ваших не вернётся.
Было тихо. Было очень тихо в эту ночь на отдельно взятой кухне где-то в непарадной Москве.
- А потом? - расколол я ставшую непереносимой тишину .
- Потом привыкаешь. Самое страшное человеческое качество - способность привыкать к любой гнуси.
Скрипач рассматривал свои драгоценные музыкальные руки. Они извлекали из скрипки Баха и заряжали магазины Калашей. Они сейчас намного хуже играли Баха, но могли собрать и разобрать автомат за несколько минут. Тоже музыкальный этюд своего рода. Ведь смерть имеет голос. Смерть умеет петь. Иииии- поет подлетающий дрон с гранатой. Ууууу- звучит огнемет. ААААх- сигналит ракета перед концом. Великий оркестр смерти. Кто дирижер?
- Знаешь, наш командира был похож на майора Деева, - по детски шмыгнул носом хмелеющий от собственного коктейля Скрипач. - Он постоянно посылал нас туда, куда сам бы пошёл первым. Он и пошел в тот последний раз. Пытался сберечь то, что осталось от отряда.
Ну что я мог сказать? Тупо промямлил:
- Да. Это редкость.
- Очень. Очень редко такое. В Москве таких нет. - Скрипач глянул в темное окошко. - И в Питере нет. - Зачем-то почти с вызовом прикрикнул он на ночь.
Я тоже уже поплыл, поэтому зачем-то ляпнул:
- Есть разница, Скрипач! У Симонова мальчик возвращается, а у нас-то нет...
Ляпнул и почувствовал, как что-то тяжёлое появилось в воздухе между нами. Словно на кухне открылось ещё одно окно, в какую-то другую реальность окошко. Туда, где живут мёртвые. И тут дед заплакал. Понимаете, заплакал. Как маленький пацан:
- Мы все остались там, Мерлин. Все до одного остались в том подразделении.
Мы больше никогда не уйдем с войны, потому что война больше никогда не уйдет из нас.
Он рыдал уже во весь голос. Громко, жалобно, вздрагивая всей своей худой костлявой грудью. Тряся седым музыкантским хвостом. Размазывая слезы по бороздам глубоких морщин. Я не знал, что делать. Я видел мужские слезы. Я сам иногда...
Но такого откровенного отчаянного рыдания от взрослого, все повидавшего мужика... Я бегал по кухне. Я протягивал ему то стакан воды, то Маринкину валерьянку. Я хлопал по плечу. Наконец, я понял и сбегал в прихожую за его скрипкой. Он всегда возил инструмент с собой, как некоторые таскают свой вечный портфель, набитый никому ненужными бумажками или свой рюкзак, заполненный вековым человеческим мусором от зубной щетки до старых проездных в метро.
(Продолж. поста ниже)