Ангел Милосердия в Бахмуте

(Продолжение, начало выше)

Мы оба засмеялись. Война умеет менять наши лица, но вот голоса, движения наших тел, отражения души в серых глазах - до этого войне не дотянуться.

Официант принес и поставил на стол три "маргариты". Вот оказывается на что я согласился! Терпеть не могу это девчоночье пойло. Мне бы чистой текилы.

Она покрутила пальцами с кровавым маникюром бокал и спросила:

- Помнишь?

Я кивнул. Такое невозможно забыть. Ночь. Бахмут. Миномётный налёт. Потом тишина, то ли меня контузило и я не слышу больше, то ли вообще вдруг резко затихло все. Очень плохая тишина.
Я лежал в воронке. Нога почти не слушалась. Каждая попытка пошевелиться казалась ужасной идеей. И я тогда подумал очень простую мысль:
- Вот и всё.

Странно.Человек всю жизнь готовится к смерти философски. Произносит пафосные речи мысленно. Придумывает завещание. Представляет, как он круто себя поведет перед концом и его уход войдет в мировую историю красиво умерших.
А встречает настоящую Смерть бытовыми фразами:
"Вот и всё."

А потом из тишины появился женский голос:
- Не спи.

Я решил, что это галлюцинация. Потому что ангелы, если существуют, должны говорить именно так.
Спокойно и без пафоса.

- Ты слышишь меня?

Потом чьи-то руки. Жгут. Укол. И - она! Ангел Милосердия. Я именно так и подумал: "Ангел Милосердия явился."

- Ты тяжёлый.
- Прости.
- Потом извинишься.

Она действительно ползла ко мне через несколько воронок.
Потом тащила меня, подвывая от тяжести и сопя. Потом лежала на спине, выдыхала и орала в небо песню. Идиотскую какую-то песню. Такую, какую сейчас никто и не поёт. Что-то про аллюминивые огурцы. Я не запомнил.

Потом мы снова ползли. Я полз как мог, отталкиваясь одной ногой и навалившись на нее всеми своими восьмьдесятью килограммами полуживого веса. Я помню, спросил тогда на очередном привале:
- Зачем?

Она посмотрела на меня как на идиота:
- Потому что ты живой.

В тот момент мне показалось, что это самый исчерпывающий философский трактат из всех существующих.

- А знаешь, - сказала Альбина, возвращая меня в московское кафе. - Я ведь тогда очень испугалась.
- Ты?
- Конечно.
- Мне казалось, ты ничего не боялась.

Она улыбнулась:
- Медсёстры просто боятся по-другому. Мы пугаемся до самых кишочков с начала, и чтобы заглушить мандраж, сразу лезем в пекло и принимаемся работать.

Я рассмеялся. И по ее вдруг загоревшимся глазам, понял, что смеюсь точно так же, как тогда. На мгновение между нами исчезли все мирные месяцы. Исчезла Москва. Исчезла вся эта сытая столичная жизнь.
А Остались только двое людей, которых однажды познакомила война.

- Марина хорошая? - спросила она.
- Лучшая.
- Дождалась?
- Да.
- Повезло тебе.

Я долго ничего не мог сказать. Смотрел на нее. Впитывал в себя ее тепло, ее взгляд, стук ее сердца. Потом сказал:
- Да.

И вдруг почувствовал странную вину. Словно должен был немедленно объяснить что-то очень важное. Что здесь нет никакого расчета, корысти, вранья. Что все по честному. Просто так сложилась жизнь.

- Знаешь... я люблю её.
- Я знаю.
- Но...

Альбина подняла руку.
- Не продолжай.
- Почему?
- Потому что я тоже знаю, что такое война.

Она отпила коктейль и вдруг сказала такое... такое... Я не знаю как передать... Понимаете, это были не просто слова, но и губы, дыхание, взгляд, судьба нас троих на много лет вперед:

- Есть любовь, с которой строят дом. И есть любовь, которая однажды вытащила тебя из смерти. Это вообще разные вещи. Их нельзя сравнивать.

Я смотрел на неё во все глаза.
Она говорила спокойно и просто. Без трагедии. Без ревности. Без мелодрамы.
Будто рассказывала на медицинском экзамене устройство человеческого сердца.

- Марина любит тебя живого.
Я любила тебя живым.
Чувствуешь разницу?

Я уже ничего такого тонкого не чувствовал, но очень старался понять.

- Когда человек вытаскивает другого с того света, - тихо сказала Альбина, - между ними навсегда остаётся нитка. Это не романчик, это что-то совсем другое. Не знаю как сказать. Тихое такое. Прочное.

(Оконч.след.)