21.07.2026 13:57
Полынь - 49 Полина поставила на плиту чайник, принялась заваривать свой особенный, травяной, с горстью сушёной земляники чай, который очень быстро н…
Полынь - 49 Полина поставила на плиту чайник, принялась заваривать свой особенный, травяной, с горстью сушёной земляники чай, который очень быстро наполнил избушку необычайным ароматом.
– Полинушка, – мягко, но настойчиво продолжала убеждать её Ульяна, – брось ты характер свой показывать. Пойдём ко мне жить. У меня и двор просторный, и банька есть, и место тебе найдётся. Чего тебе одной в лесу куковать? Вон, непогодь какая разыгралась, страх-то какой.
Полина молчала, вытирая чистой тряпицей кружку. В голове всплыли слова Захара, тяжёлые и злые: «Чтоб ты в Михайловке не появлялась, ведьма проклятая!»
Как же она туда пойдёт? Люди тогда и Ульяну со свету сживать начнут. Полина вздохнула.
– Не в характере дело, Ульяна Васильевна, – сказала она, поднимая глаза на добрую женщину. – Не могу я пойти с вами. Дядя Захар сказал, чтоб я и не думала в Михайловку соваться. А я соглашусь, они и в вас камни кидать станут. Вы же добрая, зла не заслуживаете. Зачем вам связываться со мной?
Ульяна всплеснула руками.
– Да мне-то какое дело, кто и что говорить будет?! – воскликнула она, оглядывая стены избушки. – Пропадёшь ведь ты тут одна. Глухой лес ведь кругом! Зверьё, волки, медведи... А людей лихих нынче ещё больше. Зайдут ночью, обидят, никто не услышит!
Полина подошла к Ульяне и взяла её за руки.
– Спасибо вам за доброе сердце, – сказала она. – Только чему быть, того не миновать. Слава моя колдуньи теперь по всей округе разойдётся, мужики хоть не бабы, а разнесут её по округе. И ни у вас, ни в избушке, ни в городе мне не спрятаться. Всё одно покоя не дадут.
Она рассказала о своей встрече с охотниками в лесу, и Ульяна, помолчав, покачала головой.
– Сама, значит на себя поклёп навела…, да они и так тебя все Полынью да ведьмой зовут. Вбили в свои дурьи башки чепуху и хоть ты им что доказывай. А может тебе всё-таки в город податься, детонька? Там люди посторонние, не знают тебя. Работу бы нашла, угол сняла.
Полина покачала головой, усмехнулась горько.
– Не городская я, Ульяна Васильевна. Мне легче в лесу приспособиться, чем в городе. Там всё чужое, всё давит. А лес родной, он понимает.
Она поставила перед Ульяной кружку с чаем, налила себе и, сделав глоток, заговорила:
– Я когда вышла из СИЗО, у меня ни копейки с собой не было. Вот и пошла работу искать, чтобы хоть на билет до дома заработать. Да куда там. Везде от меня шарахались. Только на рынке один человек согласился. Он на рынке торговал овощами. На вид добрый, а глаза цепкие такие. Пообещал хорошо заплатить. Я согласилась.
Голос её дрогнул, но она продолжила:
– Весь день я ворочала мешки с картошкой, капустой, свёклой. Чистила овощи. Наводила порядок в трёх его палатках – выскребала грязь, перебирала товар. Не присела ни разу. А вечером сунул мне два пирожка и триста двадцать пять рублей. Всё, что заработала за день. Еле-еле на билет до дома хватило. Вот и вернулась.
Ульяна слушала, и глаза её наполнялись слезами. Она подсела ближе, обняла Полину за плечи.
– Бедная ты моя, – прошептала она. – Сколько ж тебе выпало.
На ночь Ульяна осталась у Полины. А утром ушла в Михайловку, простившись с несчастной девушкой, которая так и решила остаться в лесу.
***
Сергей Васильевич Дорошин крутил руль, время от времени включая дворники, разгонявшие по лобовому стеклу моросящий дождь. Рядом, на пассажирском сиденье устроилась Нина. Она отвернулась к окну и смотрела, как дорога за стеклом вьётся серой лентой, уходя в осенний сумрак. Их снова вызывали на допрос. Они оба были свидетелями по делу Ильи, и каждый раз после этих поездок они возвращались домой с таким тяжёлым чувством, будто тащили на плечах мешки с песком.
Нина покосилась на Сергея. Щёки его горели не то от злости, не то от выпитого в городе кофе, и она вдруг ощутила, как внутри неё закипает глухая обида. Всё пошло не так, совсем не так, как она мечтала.
– Ты бы хоть слово сказала, – буркнул Сергей, не поворачивая головы. – Сидишь, как воды в рот набрала.
– А что говорить? – Нина поморщилась. – Сам опозорил меня в ресторане. Луше б мы не ход
– Полинушка, – мягко, но настойчиво продолжала убеждать её Ульяна, – брось ты характер свой показывать. Пойдём ко мне жить. У меня и двор просторный, и банька есть, и место тебе найдётся. Чего тебе одной в лесу куковать? Вон, непогодь какая разыгралась, страх-то какой.
Полина молчала, вытирая чистой тряпицей кружку. В голове всплыли слова Захара, тяжёлые и злые: «Чтоб ты в Михайловке не появлялась, ведьма проклятая!»
Как же она туда пойдёт? Люди тогда и Ульяну со свету сживать начнут. Полина вздохнула.
– Не в характере дело, Ульяна Васильевна, – сказала она, поднимая глаза на добрую женщину. – Не могу я пойти с вами. Дядя Захар сказал, чтоб я и не думала в Михайловку соваться. А я соглашусь, они и в вас камни кидать станут. Вы же добрая, зла не заслуживаете. Зачем вам связываться со мной?
Ульяна всплеснула руками.
– Да мне-то какое дело, кто и что говорить будет?! – воскликнула она, оглядывая стены избушки. – Пропадёшь ведь ты тут одна. Глухой лес ведь кругом! Зверьё, волки, медведи... А людей лихих нынче ещё больше. Зайдут ночью, обидят, никто не услышит!
Полина подошла к Ульяне и взяла её за руки.
– Спасибо вам за доброе сердце, – сказала она. – Только чему быть, того не миновать. Слава моя колдуньи теперь по всей округе разойдётся, мужики хоть не бабы, а разнесут её по округе. И ни у вас, ни в избушке, ни в городе мне не спрятаться. Всё одно покоя не дадут.
Она рассказала о своей встрече с охотниками в лесу, и Ульяна, помолчав, покачала головой.
– Сама, значит на себя поклёп навела…, да они и так тебя все Полынью да ведьмой зовут. Вбили в свои дурьи башки чепуху и хоть ты им что доказывай. А может тебе всё-таки в город податься, детонька? Там люди посторонние, не знают тебя. Работу бы нашла, угол сняла.
Полина покачала головой, усмехнулась горько.
– Не городская я, Ульяна Васильевна. Мне легче в лесу приспособиться, чем в городе. Там всё чужое, всё давит. А лес родной, он понимает.
Она поставила перед Ульяной кружку с чаем, налила себе и, сделав глоток, заговорила:
– Я когда вышла из СИЗО, у меня ни копейки с собой не было. Вот и пошла работу искать, чтобы хоть на билет до дома заработать. Да куда там. Везде от меня шарахались. Только на рынке один человек согласился. Он на рынке торговал овощами. На вид добрый, а глаза цепкие такие. Пообещал хорошо заплатить. Я согласилась.
Голос её дрогнул, но она продолжила:
– Весь день я ворочала мешки с картошкой, капустой, свёклой. Чистила овощи. Наводила порядок в трёх его палатках – выскребала грязь, перебирала товар. Не присела ни разу. А вечером сунул мне два пирожка и триста двадцать пять рублей. Всё, что заработала за день. Еле-еле на билет до дома хватило. Вот и вернулась.
Ульяна слушала, и глаза её наполнялись слезами. Она подсела ближе, обняла Полину за плечи.
– Бедная ты моя, – прошептала она. – Сколько ж тебе выпало.
На ночь Ульяна осталась у Полины. А утром ушла в Михайловку, простившись с несчастной девушкой, которая так и решила остаться в лесу.
***
Сергей Васильевич Дорошин крутил руль, время от времени включая дворники, разгонявшие по лобовому стеклу моросящий дождь. Рядом, на пассажирском сиденье устроилась Нина. Она отвернулась к окну и смотрела, как дорога за стеклом вьётся серой лентой, уходя в осенний сумрак. Их снова вызывали на допрос. Они оба были свидетелями по делу Ильи, и каждый раз после этих поездок они возвращались домой с таким тяжёлым чувством, будто тащили на плечах мешки с песком.
Нина покосилась на Сергея. Щёки его горели не то от злости, не то от выпитого в городе кофе, и она вдруг ощутила, как внутри неё закипает глухая обида. Всё пошло не так, совсем не так, как она мечтала.
– Ты бы хоть слово сказала, – буркнул Сергей, не поворачивая головы. – Сидишь, как воды в рот набрала.
– А что говорить? – Нина поморщилась. – Сам опозорил меня в ресторане. Луше б мы не ход