21.07.2026 13:57
или туда.
или туда.
Сергей фыркнул, резко крутанул руль, объезжая яму.
– Опозорил? Да я же для тебя старался. Ты сама упросила: «Серёжа, ну зайдём, я в ресторане никогда не была». Всё? Побывала? Посмотрела, как тебе за пять тысяч три листочка салата подадут и мазню какую-то.
– Не пять тысяч, а четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей, – тихо поправила Нина. – Зачем ты сдачу взял? В ресторанах чаевые принято давать.
– Вот! – Сергей хлопнул ладонью по рулю. – Четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей! За эти деньги я могу вас всех неделю кормить. А там подали размазню какую-то. В тарелке пять горошин, кусочек мяса, а вокруг соус размалёван, как чёрт-те что. Я говорю официанту: «Мужик, ты меня с воробьём перепутал?» А он мне: «Это авторская подача». Нормально это?
Нина вспомнила, как Сергей вёл себя в ресторане, шумно сморкался, икал и громко возмущался астрономическими ценами и мизерными порциями. Люди за соседними столиками оборачивались, шептались, и она готова была провалиться сквозь землю. А Сергей уже скандалил с официантом, требуя картофельное пюре и нормальную котлету. Ещё Нина вспомнила хвалёный греческий салат, который наконец-то попробовала, и который ей совершенно не понравился. Ей захотелось плакать.
– Позор-то какой, – всхлипнула она. – Официант на нас смотрел волком. А потом смеялся, когда ты со стола все собирать начал.
– А за что я ему оставить должен? Обойдётся! – огрызнулся Сергей. – Он зарплату получает. И вообще, я что купил, то и забрал. Мои денежки уплачены.
Нина снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали берёзы, голые, мокрые, и она думала о том, что всё в её жизни пошло наперекосяк. Зря она пустила Сергея в дом. Зря согласилась, когда он пришёл и предложил жить вместе. Теперь он ночами храпит так, что стены дрожат, а днём ворчит без умолку, учит её, как картошку жарить, как полы мыть, как деньги тратить.
Каждый день теперь Нина лежала на краю кровати, спиной к Сергею, и всё её тело было напряжено, как струна. Она слышала его дыхание, громкое, хриплое, с присвистом, и каждый новый выдох отдавался у неё в груди гадкой тошнотой.
Сергей ворочался, и от него шёл отвратный запах – смесь пота, табака и той особенной, въедливой горечи, которая бывает у немолодых мужчин, когда они не следят за собой. Нина зажимала нос пальцами, но запах всё равно проникал, оседал на губах, на языке, делая воздух липким и чужим.
А Сергей переворачивался на бок, и клал тяжёлую руку на её круглый живот. Пальцы, тёплые, влажные, поглаживали его, и Нину каждый раз передёргивало от этого. Она замирала, боясь дышать, чувствуя, как кожа под его ладонью покрывается мурашками отвращения. Каждое прикосновение казалось ей чужим, оскверняющим, будто на неё заползало что-то скользкое и противное.
Ей хотелось сбросить его руку, оттолкнуть, убежать в сени, на холод, лишь бы не чувствовать его рядом. Но она лежала неподвижно, стиснув зубы до скрежета. Глаза её были широко открыты в темноту, и она, погружённая в глухое, безысходное омерзение, смотрела на обои с мелким цветочком, не видя их.
***
Каждую ночь теперь она лежала и считала минуты до рассвета. С Ильёй ей было легче. Илья тихий, покладистый, спорить не любил. А с этим не поспоришь – он всё знает, всё умеет, и каждое её слово оспаривает.
И люди от них отвернулись. Как только узнали в Михайловке, что она со свёкром сошлась, все стали шарахаться от неё. Подруги перестали звать, соседи начали здороваться через губу. Родная мать сказала: «Опозорила ты нас, Нина. Не бывать тебе больше на моём пороге». И свекровь больше не берёт к себе детей. А как же иначе? Сын в тюрьме, а невестка с его отцом живёт. Грех!
Нина не выдержала. Слёзы полились сами, она закрыла лицо руками и зарыдала, вздрагивая всем телом.
Сергей посмотрел на неё, нахмурился.
– Ты чего? – он свернул к дому и остановился у ворот. – Ну, чего ты?
Она молчала, не в силах говорить. Как ему объяснить, что ей снится по ночам Илья? Как рассказать, что она хочет пойти к бабке Клепичке и попросить её о привороте? Чтобы, когда Илью отпустят, он сам пришё
Сергей фыркнул, резко крутанул руль, объезжая яму.
– Опозорил? Да я же для тебя старался. Ты сама упросила: «Серёжа, ну зайдём, я в ресторане никогда не была». Всё? Побывала? Посмотрела, как тебе за пять тысяч три листочка салата подадут и мазню какую-то.
– Не пять тысяч, а четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей, – тихо поправила Нина. – Зачем ты сдачу взял? В ресторанах чаевые принято давать.
– Вот! – Сергей хлопнул ладонью по рулю. – Четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей! За эти деньги я могу вас всех неделю кормить. А там подали размазню какую-то. В тарелке пять горошин, кусочек мяса, а вокруг соус размалёван, как чёрт-те что. Я говорю официанту: «Мужик, ты меня с воробьём перепутал?» А он мне: «Это авторская подача». Нормально это?
Нина вспомнила, как Сергей вёл себя в ресторане, шумно сморкался, икал и громко возмущался астрономическими ценами и мизерными порциями. Люди за соседними столиками оборачивались, шептались, и она готова была провалиться сквозь землю. А Сергей уже скандалил с официантом, требуя картофельное пюре и нормальную котлету. Ещё Нина вспомнила хвалёный греческий салат, который наконец-то попробовала, и который ей совершенно не понравился. Ей захотелось плакать.
– Позор-то какой, – всхлипнула она. – Официант на нас смотрел волком. А потом смеялся, когда ты со стола все собирать начал.
– А за что я ему оставить должен? Обойдётся! – огрызнулся Сергей. – Он зарплату получает. И вообще, я что купил, то и забрал. Мои денежки уплачены.
Нина снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали берёзы, голые, мокрые, и она думала о том, что всё в её жизни пошло наперекосяк. Зря она пустила Сергея в дом. Зря согласилась, когда он пришёл и предложил жить вместе. Теперь он ночами храпит так, что стены дрожат, а днём ворчит без умолку, учит её, как картошку жарить, как полы мыть, как деньги тратить.
Каждый день теперь Нина лежала на краю кровати, спиной к Сергею, и всё её тело было напряжено, как струна. Она слышала его дыхание, громкое, хриплое, с присвистом, и каждый новый выдох отдавался у неё в груди гадкой тошнотой.
Сергей ворочался, и от него шёл отвратный запах – смесь пота, табака и той особенной, въедливой горечи, которая бывает у немолодых мужчин, когда они не следят за собой. Нина зажимала нос пальцами, но запах всё равно проникал, оседал на губах, на языке, делая воздух липким и чужим.
А Сергей переворачивался на бок, и клал тяжёлую руку на её круглый живот. Пальцы, тёплые, влажные, поглаживали его, и Нину каждый раз передёргивало от этого. Она замирала, боясь дышать, чувствуя, как кожа под его ладонью покрывается мурашками отвращения. Каждое прикосновение казалось ей чужим, оскверняющим, будто на неё заползало что-то скользкое и противное.
Ей хотелось сбросить его руку, оттолкнуть, убежать в сени, на холод, лишь бы не чувствовать его рядом. Но она лежала неподвижно, стиснув зубы до скрежета. Глаза её были широко открыты в темноту, и она, погружённая в глухое, безысходное омерзение, смотрела на обои с мелким цветочком, не видя их.
***
Каждую ночь теперь она лежала и считала минуты до рассвета. С Ильёй ей было легче. Илья тихий, покладистый, спорить не любил. А с этим не поспоришь – он всё знает, всё умеет, и каждое её слово оспаривает.
И люди от них отвернулись. Как только узнали в Михайловке, что она со свёкром сошлась, все стали шарахаться от неё. Подруги перестали звать, соседи начали здороваться через губу. Родная мать сказала: «Опозорила ты нас, Нина. Не бывать тебе больше на моём пороге». И свекровь больше не берёт к себе детей. А как же иначе? Сын в тюрьме, а невестка с его отцом живёт. Грех!
Нина не выдержала. Слёзы полились сами, она закрыла лицо руками и зарыдала, вздрагивая всем телом.
Сергей посмотрел на неё, нахмурился.
– Ты чего? – он свернул к дому и остановился у ворот. – Ну, чего ты?
Она молчала, не в силах говорить. Как ему объяснить, что ей снится по ночам Илья? Как рассказать, что она хочет пойти к бабке Клепичке и попросить её о привороте? Чтобы, когда Илью отпустят, он сам пришё