10.05.2026 12:58
О чем хотел рассказать...
О чем хотел рассказать... 8 мая был я на открытии турнира по греко-римской борьбе, посвящённого памяти нашего погибшего брата, павшего на СВО.
Как председателя ветеранской организации, меня попросили произнести речь. Я поздравил ребят с наступающим праздником, поприветствовал родственников. Пожелал самого главного — мирного неба над головой.
А сам стоял и думал: какое оно, это мирное небо? Я его уже почти не помню.
Я помню, как вернулся. Зашёл в дом — мать совсем седая. Она не плакала — она уже выплакала всё, пока меня не было. Каждый день открывала списки погибших. Искала мою фамилию. Боялась найти — и не могла не искать. Это её личный ад. Каждое утро начиналось с вопроса: «А может, сегодня?».
Я стоял в дверях и не знал, что сказать. Подошёл, обнял. Она вздрогнула — будто не верила, что я взаправду. Что я живой. А потом заплакала. Так, как плачут только матери, которые уже похоронили своих сыновей в душе.
Потом был отец. Он не говорил ничего про войну. Только сжал плечо — так, что кости хрустнули. Тогда я увидел его глаза. В них было всё: гордость, страх, боль и то, что он не сказал ни слова, потому что слов на это нет.
Но самое страшное — это ночи. Когда остаёшься один. Закрываешь глаза — и они приходят. Все, кто не вернулся. Смотрят на меня. Молча.
Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится так, что готово выскочить. Иногда я не хочу просыпаться. Потому что там легче.
Сейчас идёт праймериз по выборам в Законодательное собрание, где я тоже кандидат. Берёт слово один человек — не со зла, просто не до конца чувствующий обстановку:
«Хочу представить кандидатов в депутаты...»
Меня просто раздавило. Стало тошно, противно — до дрожи, до онемения.
Это — мероприятие в честь погибшего бойца. Здесь нет места политике. Здесь пахнет утратой. Порохом. Слезами матерей. Здесь портрет парня, который никогда уже не обнимет родителей.
А кто-то говорит про праймериз.
Я снова взял слово. Не мог иначе. Если бы я промолчал — убил бы себя внутри.
Я стоял — и в одно мгновение меня накрыло с головой.
Вспомнил, как парни умирали. Это не кино. Это когда человек рядом дышит, смотрит на тебя, говорит что-то — а через секунду его уже нет.
Вспомнил, как друг умер у меня на руках. Я держал его и говорил: «Потерпи, брат, сейчас, сейчас...» А он смотрел на меня — и уже не видел. Я до сих пор чувствую его вес на своих руках. Тепло, которое уходит из тела. Тишину после последнего выдоха. Он снится мне.
У нас есть музей и комната памяти, которую я сделал сам. Своими руками. Собирал по крупицам вещи, фотографии. Захожу туда — смотрю в глаза парням, что погибли. Чтобы вспомнить. Чтобы не забыть.
Раз уж мне не повезло остаться живым — я обязан нести эту память. Это моё проклятие и мой долг одновременно.
Я вышел и сказал то, что носил в себе. Слова сами рвались наружу:
— Я сам ветеран. Из нашей группы в 132 человека в живых осталось 11. Сто двадцать один боец не вернулись домой. У кого-то остались дети, у кого-то — родители, у кого-то — пустая комната и мать, которая до сих пор ставит лишнюю тарелку.
— Я не планировал идти в политику. Поверьте, я хотел просто тишины. Но когда вернулся, некоторые говорили в лицо: «Мы тебя не посылали, мы тебе ничего не обязаны». Эти слова жгли. Я хотел просто уйти и забыть.
— Именно поэтому мы создали организацию. Не ради политики. А чтобы помогать таким же, как я. Чтобы помогать родственникам погибших. Пробивать стены бездушия. Потому что кроме нас этого никто не сделает.
Я рассказал про 60 судов с разными министерствами. Про каждую бумажку, которую выбивали зубами. Про Серёгу и пандус — как я судился с главой города и выиграл. Серёга без ног остался. Ему нужен был пандус, чтобы просто выйти на улицу. Нам говорили: «не положено», «нет бюджета».
А я сказал: «Вы либо сделаете, либо я вас засужу так, что вы этот пандус сами зубами выложите». Сделали.
И я сказал, глядя в глаза каждому:
Как председателя ветеранской организации, меня попросили произнести речь. Я поздравил ребят с наступающим праздником, поприветствовал родственников. Пожелал самого главного — мирного неба над головой.
А сам стоял и думал: какое оно, это мирное небо? Я его уже почти не помню.
Я помню, как вернулся. Зашёл в дом — мать совсем седая. Она не плакала — она уже выплакала всё, пока меня не было. Каждый день открывала списки погибших. Искала мою фамилию. Боялась найти — и не могла не искать. Это её личный ад. Каждое утро начиналось с вопроса: «А может, сегодня?».
Я стоял в дверях и не знал, что сказать. Подошёл, обнял. Она вздрогнула — будто не верила, что я взаправду. Что я живой. А потом заплакала. Так, как плачут только матери, которые уже похоронили своих сыновей в душе.
Потом был отец. Он не говорил ничего про войну. Только сжал плечо — так, что кости хрустнули. Тогда я увидел его глаза. В них было всё: гордость, страх, боль и то, что он не сказал ни слова, потому что слов на это нет.
Но самое страшное — это ночи. Когда остаёшься один. Закрываешь глаза — и они приходят. Все, кто не вернулся. Смотрят на меня. Молча.
Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится так, что готово выскочить. Иногда я не хочу просыпаться. Потому что там легче.
Сейчас идёт праймериз по выборам в Законодательное собрание, где я тоже кандидат. Берёт слово один человек — не со зла, просто не до конца чувствующий обстановку:
«Хочу представить кандидатов в депутаты...»
Меня просто раздавило. Стало тошно, противно — до дрожи, до онемения.
Это — мероприятие в честь погибшего бойца. Здесь нет места политике. Здесь пахнет утратой. Порохом. Слезами матерей. Здесь портрет парня, который никогда уже не обнимет родителей.
А кто-то говорит про праймериз.
Я снова взял слово. Не мог иначе. Если бы я промолчал — убил бы себя внутри.
Я стоял — и в одно мгновение меня накрыло с головой.
Вспомнил, как парни умирали. Это не кино. Это когда человек рядом дышит, смотрит на тебя, говорит что-то — а через секунду его уже нет.
Вспомнил, как друг умер у меня на руках. Я держал его и говорил: «Потерпи, брат, сейчас, сейчас...» А он смотрел на меня — и уже не видел. Я до сих пор чувствую его вес на своих руках. Тепло, которое уходит из тела. Тишину после последнего выдоха. Он снится мне.
У нас есть музей и комната памяти, которую я сделал сам. Своими руками. Собирал по крупицам вещи, фотографии. Захожу туда — смотрю в глаза парням, что погибли. Чтобы вспомнить. Чтобы не забыть.
Раз уж мне не повезло остаться живым — я обязан нести эту память. Это моё проклятие и мой долг одновременно.
Я вышел и сказал то, что носил в себе. Слова сами рвались наружу:
— Я сам ветеран. Из нашей группы в 132 человека в живых осталось 11. Сто двадцать один боец не вернулись домой. У кого-то остались дети, у кого-то — родители, у кого-то — пустая комната и мать, которая до сих пор ставит лишнюю тарелку.
— Я не планировал идти в политику. Поверьте, я хотел просто тишины. Но когда вернулся, некоторые говорили в лицо: «Мы тебя не посылали, мы тебе ничего не обязаны». Эти слова жгли. Я хотел просто уйти и забыть.
— Именно поэтому мы создали организацию. Не ради политики. А чтобы помогать таким же, как я. Чтобы помогать родственникам погибших. Пробивать стены бездушия. Потому что кроме нас этого никто не сделает.
Я рассказал про 60 судов с разными министерствами. Про каждую бумажку, которую выбивали зубами. Про Серёгу и пандус — как я судился с главой города и выиграл. Серёга без ног остался. Ему нужен был пандус, чтобы просто выйти на улицу. Нам говорили: «не положено», «нет бюджета».
А я сказал: «Вы либо сделаете, либо я вас засужу так, что вы этот пандус сами зубами выложите». Сделали.
И я сказал, глядя в глаза каждому: