Кризис языка: от хлопков до отрицательного роста

⤵️
Проводятся отдельные операции в рамках абсолютно мирных отношений. Но это изменение слов привело к картине, где нет ни настоящей войны, ни мира, а главное – нет возможности перейти от войны к миру через переговоры, потому что войны по сути нет. Это тоже изменение значения слов.
📍Но есть ещё одна сторона. Начну с простой мысли, не моей – Гальдера. Последняя запись на полях карандашом перед его отставкой: «У нас всё больше неправильного употребления слов. Вместо нормального приказа – кто, что, какими силами – идут эмоционально окрашенные высказывания: воспрепятствовать обходу, удержать – даже там, где это невозможно». Гальдер, человек не очень большого ума, здесь точно понял, насколько кризисным стало состояние германской армии. Это сентябрь 1942 года, за два месяца до контрнаступления под Сталинградом. Он написал, что армия перестала быть таковой, потому что исчезло понятие точного приказа. Кризис – это кризис языка, в том числе военный. У нас нет взрывов – у нас хлопки. И у украинцев хлопки. Что-то я не помню, чтобы кто-то сообщил о попадании ракеты или беспилотника туда, куда их нацелили. У нас поджигают нефтехранилища, заводы и порты исключительно падающие обломки. У украинцев ещё хуже. Обе стороны одинаковы: вместо взрыва – хлопок, вместо попадания – повреждение обломками. Понятно, что если снаряд попал в нефтехранилище, он взорвался, и от него остались обломки. Но это не та правда. Всерьёз начинают говорить об отрицательном росте или отрицательных темпах прироста. Андрей Рэмович Белоусов правильно сказал: «Ошибаться можно, врать нельзя». Но такие высказывания гораздо ближе ко лжи, чем обычная ложь. В них больше вранья. Это даже не ложь, а отрицание действительности. Не хочешь смотреть – не смотришь, придумываешь новые слова, живёшь в придуманном мире. В этом суть кризиса: люди перестают жить в реальности. Причём это может быть придуманный позитивный мир («у нас всё хорошо, лишь отдельные злопыхатели...») или негативный («всё плохо, ничего делать нельзя»). Оба варианта – жизнь в вымышленном мире. Один из маркеров кризиса – то, что люди не хотят жить в реальном мире и уходят в ту или иную версию придуманного. Это возникло не случайно. Есть два важных момента.
◾Первый – упрощение мышления. Придуманный мир заметно проще действительного. Например, есть вопрос: «Почему Трамп напал на Иран?». У него много ответов, и в каждом – кусочек правды, кусочек лжи. Из-за подсказок искусственного интеллекта, влияния израильского лобби, протестантского христианского лобби, фундаментализма Трампа, связи по нефти между Ираном и Китаем, необходимости воздействовать на Россию, файлов Эпштейна, внутриполитической ситуации... Истина – это все эти ответы и многие другие. Галактионов писал, что векторов, влияющих на принятие решения, много, и сам человек не всегда может сказать, что стало последней каплей. В кризисе человек старается увидеть только один ответ, а остальные априори считает ошибочными, а людей, с ними согласных, – глупыми. Когда единая проблема разбивается на кучу простых ответов, это критерий когнитивного кризиса: вы не можете и не хотите видеть мир в его сложности. Для меня важна встреча с одним из ведущих журналистов мира, бывшим тогда давно на пенсии, Картрайтом. Он показал разницу между сегодняшней газетой и газетой пятидесятилетней давности. Раньше газета была рассчитана на умных и дельных людей, которым не нужно сообщать ответы, а нужно сообщать информацию, чтобы они сами сделали выводы. Если бы ты тогда написал «я думаю на этот счёт», тебя бы вежливо вызвали к начальнику и сказали: «Ты журналист, ты не думаешь. Ты сообщаешь, что происходит. Думать могут политические обозреватели. И должны думать наши читатели. Не мешай им думать. Убери, что ты думаешь, и напиши, что происходило». Сейчас ситуация противоположная. Подсказывается мнение, подсказывается мысль. И это не чей-то гнусный заговор – аудитория сама этого хочет. Люди не хотят анализировать сложные тексты и делать выводы, они хотят, чтобы выводы им подсказали.
⤵️