Митяй принёс печку и бинты: тепло в блиндаже

Часть 25

Митяй вернулся под утро следующего дня, но не на «таблетке», а пешком, с огромным, перекосившим его набок мешком за плечами. Его лицо, освещенное предрассветным бледным светом, было серым от усталости. «Машину подбили в пяти километрах отсюда, на развилке, — хрипло доложил он, сбрасывая мешок у входа в блиндаж. — Ребята живы, ушли в лес, но груз пришлось тащить на себе». Мешок был тяжелым и мокрым от талого снега. Мы быстро развязали стяжки, и я увидел долгожданные зеленые упаковки гемостатических бинтов, стерильные пакеты, коробки с ампулами. Была там и тушенка, и сухари, и даже несколько пачек крепкого чая. Но главным сокровищем оказалась маленькая, потрепанная печка «буржуйка», которую Митяй, как оказалось, тащил в отдельном мешке. «Думал, замерзнете тут без меня», — только и сказал он, разгибая спину с болезненным стоном. «Я ее спёр по пути» - добавил он.

Установка печки заняла несколько часов. Мы вырезали в крыше блиндажа отверстие для трубы, сделанной из снарядов, тщательно обмазали все глиной, чтобы не задохнуться дымом. Когда первый жаркий огонек затрещал внутри, а по стенкам поползли живительные струйки тепла, наш блиндаж перестал быть просто ямой в земле. Он стал почти домом. Тепло размораживало не только одежду, но и какую-то внутреннюю оцепенелость. Парни начали потихоньку собираться у нашего входа, чтобы просто погреть руки. Запах горящего металла и сухой глины смешивался со сладковатым душком мокрой шинели и махорки. В этот день раненых почти не привозили, лишь одного бойца с контузией, который молча сидел, уставившись в стену, и никак не реагировал на вопросы. Я укутал его в сохранившееся сухое одеяло и усадил поближе к печке. Он смотрел на огонь, не моргая, и по его щеке медленно скатилась слеза. Никто не сказал ни слова. Все понимали.

К вечеру рутина снова нарушилась. Со стороны лесопосадки донесся приглушенный взрыв, а через полчаса к нам вползли двое пехотинцев, волоча за собой третьего. Они даже не кричали «санитара», просто появились в дверном проеме, тяжело дыша, с пустыми, выгоревшими глазами. Раненый был без сознания, его камуфляж в районе живота был темным и липким. Мы быстро перенесли его на сколоченный из досок стол. При свете фонарика и коптящей свечи картина открылась страшная. Не осколочное, а пулевое, сквозное, с рваным выходным отверстием. Кровотечение было активным. Я дал команду Митяю готовить систему с физраствором. Руки действовали автоматически, но внутри все сжалось в холодный комок. Парень был молод, лицо покрыто подростковым пушком. Мы боролись за него, казалось, целую вечность. Когда удалось стабилизировать давление, и раненый, наконец, слабо застонал, я позволил себе выдохнуть. Его товарищи, сидевшие на корточках у стены, молча смотрели на эту процедуру, и один из них беззвучно плакал, уткнувшись лицом в колени.

Эвакуировали его только глубокой ночью, когда рискованной грунтовкой смогла пробиться «таблетка». Когда машина, выключив фары, укатила в темноту, я вышел подышать. Спустя время я вернулся в блиндаж. Митяй уже спал, сидя, прислонившись к ящику с бинтами, его рот был приоткрыт. Я сел на свою «кровать» из пустых патронных ящиков, завернулся в плащ-палатку и попытался уснуть. Но перед глазами стояло то молодое, беспомощное лицо. И тихий плач его друга у стены. В голове крутилась одна мысль: затишье — это не мир. Это просто пауза, во время которой война собирается с силами, чтобы ударить снова.