Зачистка позиций: ужас на поляне

Часть 29

Мы вышли на зачистку позиций на рассвете, когда серое небо только начало светлеть до грязного оттенка свинца. Воздух был холодным, колким, и в нем все еще висел тот сладковато-медный запах, который теперь стал фоном нашей жизни — запах крови, пороха и чего-то еще, непередаваемо чужого. Мы шли медленно, цепью, ноги вязли в черной, изуродованной воронками и гусеницами земле. Первые тела мы встречали еще на подходах — темные, неподвижные силуэты, некоторые в странных, застывших в последнем усилии позах. Это была рутина, страшная и привычная.

Потом мы вышли на ту самую поляну, где ночью работал пулемет. И здесь картина была иной. В центре, у корней огромной, расщепленной осколками сосны, лежало то, что еще недавно было человеком. Граната разорвала его почти пополам. То, что должно было быть внутри, оказалось снаружи, и не просто вывалилось, а было разметано с чудовищной силой. Кишки, сизые и блестящие, как спутанные змеи, висели на низкой ветке соседнего куста, медленно раскачиваясь на утреннем ветру. А само тело, вернее, его верхняя часть, застыла, прислонившись к стволу. Лицо было обращено к небу. Рот открыт в беззвучном крике, глаза, широко распахнутые, смотрели куда-то сквозь нас, сквозь деревья, в какую-то свою вечную агонию. В них не было ничего человеческого, только чистый, застывший ужас последнего мгновения. Мы замерли на секунду. Никто не сказал ни слова. Просто стояли и смотрели. Потом сержант хрипло сказал: «Хер ли пялиться. Пошли дальше. Проверить овраг». Мы сдвинулись с места, обходя это место, стараясь смотреть под ноги.

Мы начали расширять зону контроля, методично, метр за метром. Проверяли развороченные окопы, блиндажи с провалившимися крышами. Натыкались на брошенное оружие, пустые банки, клочья окровавленной ткани. Молчали. Любая находка, любой звук заставлял вздрагивать и вскидывать ствол. Через пару часов на наше место, грохоча гусеницами, заехали мотострелки на паре БМП. Мы быстро обменялись информацией с их командиром. Наши задачи здесь были закончены. Теперь эту землю, пропитанную смертью, будут удерживать они.

Нам была поставлена новая задача — разведать подходы к небольшой деревне, которая виднелась в низине, километрах в трех отсюда. Мы отправились дальше, углубившись в редкий, побитый осколками лес. Двигались осторожно, используя складки местности, каждые пятьдесят метров останавливаясь на прослушку. Лес молчал. Слишком молчал. Ни птиц, ни зверей — только шелест мокрого снега с веток.

К полудню мы подошли к опушке, за которой начинался пологий спуск к деревне. Она лежала перед нами, как брошенная игрушка. Десяток серых, покосившихся хат с косыми крышами, развороченный грузовик на въезде, скелет какой-то сельской постройки. Ни движения, ни дыма из труб. Абсолютная, мертвая тишина. Мы залегли на опушке, за стволами деревьев и в кустах бурьяна, начали вести наблюдение. Я прильнул к биноклю. Стекло было холодным. Деревня вставала в линзах крупно, детально. Я видел разбитые окна, зияющие черными дырами, распахнутую настежь дверь одной из хат, которая хлопала на ветру. Видел следы гусениц на единственной улице, уходящие вглубь. Ни одного человека. Ни одного животного. Такие деревни-призраки были худшим знаком. Они могли быть пусты, а могли быть идеальной ловушкой. Каждый темный проем, каждое окно могло скрывать прицел. Каждый сарай — укрытие для засады. Мы лежали, замерзшие и напряженные, и смотрели. Мы ждали. Ждали хоть какого-то движения, хоть какого-то признака жизни или заговорившего пулемета. Но деревня молчала, давя своей пустотой и тишиной.