Ночь после боя: разведка фланга с Митяем

Часть 27

Ночь после того боя была неестественно тихой, как будто сама земля затаила дыхание, зализывая раны. Командир вызвал меня и Митяя. Его лицо в тусклом свете фонарика, прикрытого рукой, было каменным. «Надо понять, что там, на фланге. Была ли это разведгруппа или подтягиваются силы для удара по нашему стыку. Идите, посмотрите. Тихо». Мы молча кивнули. Тишины вокруг и так было больше, чем нужно — привычного шороха ветра в ветвях не было слышно. Только далекий, монотонный гул артиллерии где-то за горизонтом, словно ворчание спящего зверя.

Мы выползли из окопа, минуя наши же позиции. Первое, что встретило нас, — это те самые тела. Они лежали там, где их застал огонь техники, и теперь, в холодном свете звезд и моего приглушенного фонаря, выглядели как сюрреалистичные тени. Мы шли осторожно, но иногда нога проваливалась не в землю, а во что-то мягкое и податливое. Запах был густой, тяжелый, висящий в воздухе — не просто смерть, а именно результат той кровавой молотилки: железо, разорванные кишки, порох и уже сладковатая, начальная нота разложения. Митяй, шедший впереди, вдруг резко остановился и беззвучно выругался, отшатнувшись. Я посветил ниже. Это был не целый человек, а часть, застывшая в неестественной позе, покрытая черной, засохшей коркой. Мы обошли, стараясь не смотреть. Каждый шаг по этой земле был преступлением против тишины, хруст ветки звучал как выстрел.

Мы углубились в соседний лесопосадку — те самые сосны, откуда они и вышли. Здесь было темно, как в погребе. Свет звезд не пробивался сквозь густые лапы. Мы двигались от дерева к дереву, останавливаясь каждые несколько шагов, замирая и вслушиваясь. Сначала это было просто чувство, мурашки на спине, необъяснимое желание обернуться. Потом детали. Справа, метрах в двадцати, хрустнула ветка, но не под ногой, а будто ее аккуратно отломили и положили. Я замер, прижавшись к стволу сосны. Митяй, в двух шагах, медленно повернул голову, его глаза широко открыты. Он поднял руку, сжав кулак — знак «стоп».

Мы не двигались, может, минуту, может. И тогда я понял, что слышу дыхание. Не свое, не Митяя — его он затаил. Это был чуть слышный, ровный, намеренно контролируемый звук где-то слева и чуть сзади. Кто-то дышал ртом, стараясь быть тихим, но в абсолютной лесной тишине это был такой же громкий сигнал, как шипение рации. Они уже были здесь, когда мы вошли. Они наблюдали, как мы пробирались мимо мертвых, как застывали у деревьев. Мы не нашли их — они уже нашли нас. Ледяной пот стекал по позвоночнику. Я медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову. Между деревьями, в глубокой тени, было чуть более темное пятно. Оно не двигалось, просто было. И в нем чувствовался взгляд. Пристальный, не моргающий, изучающий. Это была не просто засада. Это была оценка. Они давали нам пройти глубже.

Митяй еле заметно пошевелил пальцем, указывая назад, по нашему следу. Отходить было поздно. Поворот спиной к этому взгляду означал пулю. Я медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, опустил руку к разгрузке, к гранате. В тот же миг темное пятно качнулось. Не вперед, а в сторону, растворяясь в еще более густой тени. И тут же слева от него, уже ближе, сухо щелкнул предохранитель. Звук был негромкий, но в тишине он прозвучал как приговор. Время сжалось. Митяй рванулся в сторону, падая за валежник, а я оттолкнулся от дерева, кубарем катясь вниз по мелкому склону, вцепляясь пальцами в холодный мох. Над головой, точно там, где секунду назад было мое лицо, коротко и яростно прострочила автоматная очередь. Очередь была без трассеров, только сухая, рвущая ткань воздуха и вспышки, освещавшие стволы деревьев на мгновение, как призрачные вспышки фотоаппарата. Дальше все потонуло в крике Митяя, в моем собственном тяжелом дыхании и в осознании, что мы не охотники. Мы — дичь в этом темном, пахнущем хвоей и смертью лесу.