Бой в траншее: контратака Митяя и отход ползком

Часть 28

Я увидел под собой темный провал, резкую линию в земле — старую, заброшенную траншею, и, не раздумывая, кубарем занырнул вниз. Упал во что-то мягкое, холодное и липкое, на дно, забитое полуметровым слоем ледяной воды и гнили. В тот же миг сверху раздалась яростная, короткая очередь Митяя — он не побежал за мной, а принял бой. Я услышал его сдавленный крик: «Попал!». И тут же, прямо рядом с ним, грохнул оглушительный взрыв гранаты. Световая вспышка осветила края траншеи на мгновение, и я увидел летящие комья земли. В ушах зазвенело, а в груди все сжалось в ледяной ком. «Конец. Митяй. Я один», — пронеслось в голове с такой ясностью, что стало физически тошнить. Я прижался к глиняной стенке, зажмурился, ожидая, что сейчас в траншею спрыгнут тени и добьют.

Но через секунду, уже в метрах двадцати от меня, раздался еще один взрыв — глухой, сдавленный, а за ним пронзительный, нечеловеческий визг. Митяй жив. Он не просто отстреливался — он контратаковал. «Латыш! Ты живой?!» — его голос прозвучал хрипло, но четко. «Живой!» — выдохнул я, выбираясь из ледяной жижи. «Отходим по моему следу! Ползком! Сейчас накроют!» — крикнул он. Я выбрался из траншеи и пополз, не поднимая головы, туда, откуда слышался его голос. Тело работало само: локти в грязь, подтянуть тело, снова локти. Каждый сантиметр давался с трудом. Я наткнулся на Митяя в мелкой воронке. Он тяжело дышал, его лицо было исцарапано ветками, но в руках крепко сжимал автомат. «Ползем туда, к тем соснам, что торчат, как зубы», — прошептал он, указывая в сторону наших позиций. Мы поползли снова, уже вместе, на животах, обливаясь холодным потом, хотя мороз щипал щеки.

Мы проползли, может, сто метров, может, двести, время потеряло смысл. Вдруг справа, с нашего направления, ударила очередь. Пули засвистели над головой, впиваясь в землю перед нами, поднимая фонтанчики грязи. Свои! Они приняли нас за диверсантов, возвращающихся с разведки. Мы замерли, прижавшись к земле. «Свои! Мы свои! Не стрелять!» — закричал Митяй, но его голос был сорванным и слабым. Огонь не прекращался. Я, обезумев от ужаса, вытащил из разгрузки ракетницу и, почти не целясь, выстрелил вертикально в небо. Зеленая звезда, наш условный сигнал «свой», медленно поплыла вверх, освещая на секунду все поле, усеянное темными бугорками тел. Стрельба прекратилась так же внезапно, как началась. Наступила тишина, более страшная, чем выстрелы. «Быстро, пока не начали снова!» — прошипел я. Мы вскочили и, сгорбившись, уже не ползли, а бежали, спотыкаясь и падая, к тем самым «зубам».

Через десять минут мы рухнули в наш передовой окоп, прямо к ногам часового. Он вскинул автомат, но, узнав нас, просто выругался сквозь зубы. Мы лежали, не в силах пошевелиться, воздух со свистом рвался из легких. Постепенно до сознания стал доходить знакомый запах — махорки, горелой тряпки, металла. Мы были дома. На этом проклятом клочке земли, который сейчас казался единственным безопасным местом во всей вселенной.

Через полчаса мы уже докладывали командиру, стоя в его блиндаже. Я говорил, а сам смотрел на трещину в бревне над его головой, не мог отвести взгляд. Рассказал про засаду, про то, что нас ждали, про дисциплину и тишину противника. Командир слушал молча, его лицо не выражало ничего, кроме усталости. Когда я закончил, он лишь кивнул. «Господь спас. Или везение. Идите, отогрейтесь. Утром будет жарко». Мы вышли. Я посмотрел на Митяя. Он уже курил, его руки все еще мелко дрожали. Мы не сказали больше ни слова. Не было в этом необходимости. Мы просто были живы. А утро, как и обещал командир, действительно принесло новый ад, но это уже была другая история. Главное, что эта ночь для нас закончилась здесь, у печки, а не там, в лесу, где за нами так спокойно и профессионально наблюдали.