Внезапный бой с фланга и ранение Антона

Часть 26

Затишье лопнуло, как перетянутая струна, одним массивным, оглушительным взрывом прямо за спиной нашего блиндажа. Земля под ногами вздрогнула, с потолка посыпалась спрессованная глина. Мы даже не успели понять, откуда ждать беды, потому что огонь пришел не оттуда, откуда мы смотрели в ночник, а с фланга, который считали своим. Связи, конечно, не было. Ни криков «свой!», ни предупреждений по рации — только внезапный, яростный визг автоматных очередей, смешавшийся с диким, гортанным чужим криком, прорвавшимся уже в каких-то пятидесяти метрах от нас. Это было стремительно и нелепо — мы пили чай у печки, а через секунду Антон, выглянувший наружу, рухнул обратно с коротким хрипом, хватаясь за шею, из которой между пальцев тут же выступила темная, густая струя.

Я бросился к нему. Тело работало на автопилоте — давление на рану ладонями, крик Митяю: «Шея!». Но вокруг уже ревел ад. Пули звонко стучали по броне нашей импровизированной трубы, влетали в бревна с глухим чавкающим звуком. Из окопов, где сидели наши ребята, поднялась беспорядочная стрельба. И тут, откуда-то со стороны тыла, выскочил наш БТР. Он несся, подпрыгивая на кочках, его длинная тень мелькала в клубах дыма, и почти сразу его крупнокалиберный пулемет ожил, зарокотал длинными, разрывающими воздух очередями. Он бил точно туда, откуда лился огонь на нас. Я видел это в узкую щель у входа. Видел, как трассирующие линии впивались в темные силуэты, выскакивавшие из лесопосадки. И видел то, что нельзя забыть. При прямом попадании крупного калибра тело человека не просто падает. Оно… разваливается. Вспышка удара, и в воздух вздымается густое, алое облако — не туман, а именно плотная взвесь крови и частиц плоти, кровавая пыль. Иногда отлетала в сторону, кувыркаясь, какая-то деталь, уже не похожая на часть тела. Запах дыма, гари и пороха мгновенно смешался с новым, сладковато-медным и тошнотворно-теплым — запахом свежего мяса и внутренностей, разорванных в клочья. Этот смрад накрыл позицию волной.

Митяй, залитый кровью Антона, оказывал помощь, а я уже полз к следующему. Он сидел, прислонившись к стенке, и с недоумением смотрел на свою кисть, которая почти не держалась, вися на лоскутах кожи и сухожилиях. Его лицо было абсолютно белым. «Братан, мне как-то… не очень», — выдавил он. В этот момент очередная очередь прошила бруствер над нашими головами, и осколки земли и щепы впились мне в спину. Где-то рядом кричал кто-то, зовя маму, и этот крик прорезал все другие звуки.

БТР маневрировал, давя пустые ящики из-под снарядов, его гусеницы месили грязь, смешанную теперь с чем-то другим. Он давил наступающих, поливая их огнем, но и сам притягивал на себя все, как магнит. С характерным металлическим стуком по его броне забарабанили пули, а потом раздался сухой, хлесткий удар — и из-под кормы повалил густой, черный дым. Он заглох, но огонь с него не прекратился, пулеметчик продолжал стрелять. Наша пехота, опомнившись, начала контратаку, короткими перебежками, с гранатами. Бой превратился в беспорядочную, жестокую рубку на крошечном пятачке.

Когда наступила внезапная, оглушающая тишина, в ушах все еще звенело. Дым медленно рассеивался. БТР дымился, но его люк открылся, и оттуда вывалился пулеметчик, с лицом, черным от гари, он сел на броню и молча, трясущимися руками, пытался прикурить. На земле лежали тела. Наши и не наши. В том, что осталось от одного из атакующих, было трудно признать что-то человеческое. Я отполз в блиндаж. Митяй все еще сидел внутри. Антон лежал без движения, грудь не двигалась, он не дышал. Мы смотрели друг на друга сквозь полумрак, и в наших глазах не было ни страха, ни отваги — только глубокая, животная усталость и холодное понимание. Эта земля, наш «островок», теперь пахла не печкой и махоркой, а железом, бензином и смертью. И этот запах уже никуда не выветрится.