Часть 32 После тех дней, что выдались для нас особенно трудными, когда каждый вдох мог стать последним, а земля под ногами превратилась в адское месив…

Часть 32

После тех дней, что выдались для нас особенно трудными, когда каждый вдох мог стать последним, а земля под ногами превратилась в адское месиво из грязи и смерти, было принято решение оттянуть нас назад. Просто выдернуть из этого пекла, дать перевести дух, пока другие будут держать оборону. Нас вернули в небольшой населенный пункт, затерявшийся где-то в низине, километрах в тридцати от передка. И знаете, этот населенный пункт, казалось, не знал того ада войны. Хотя нет, вру, знал. Через него ходила техника, тяжело ухая двигателями, ходили военные, такие же обожженные войной, как и мы. По нему периодически, без всякой системы, бил враг из кассетных боеприпасов, оставляя после себя рваные раны в асфальте и воронки в огородах. Но все это, по сравнению с тем, что мы оставили за спиной, казалось таким пустяком, почти мирной жизнью.

Самое удивительное, населенный пункт продолжал жить. По-настоящему жить. Люди ходили на рынок. Представляете? На рынок. Торговали какими-то соленьями, вязанками лука, старыми вещами. Старушки в цветастых платках продавали зелень, мужики в потертых куртках переминались с ноги на ногу у ларьков с инструментами. И все они косились на нас. Конечно, они все здоровались и улыбались, кто-то крестил нам вслед, кто-то совал в руки яблоки или пирожки. Но мы понимали. В глазах некоторых читалось что-то другое. Не страх и не сочувствие, а холодное, оценивающее любопытство. Мы знали, что среди этих приветливых лиц могут быть «ждуны», те, кто переваривает информацию, запоминает, куда мы пошли, сколько нас, какая техника стоит. И периодически враг бил точно по нашим расположениям. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы мы не расслаблялись ни на секунду.

Эти дни было тяжело спать. Не потому что стреляли, а потому что мы сами стали одной из таких целей. Мы знали, что любое наше перемещение, любая наша ошибка может быть передана, и через час на голову упадет очередной «Ураган». Все перемещения по улице были очень быстрыми, почти бегом. Пересечь дорогу — как перебежать под пулями. Выйти в магазин за водой — целая операция с наблюдателями. Мы закрепились в здании старой школы, с облупившейся штукатуркой и выбитыми стеклами в спортзале. Пахло там сыростью, мелом и еще чем-то забытым, детским. По ночам мы слушали тишину и вздрагивали от каждого шороха.

По истечении нескольких дней, когда мы уже начали потихоньку оттаивать, позволять себе иногда улыбаться, противник все же ударил по нам. И сделал это с какой-то изощренной жестокостью, выбрав самый неподходящий момент. Двое наших пацанов, самые молодые, что были с нами, расслабились. Совсем немного. Выходной, солнце, тишина. Они решили выйти на стадион возле школы, поганый пятачок с ржавыми воротами, просто попинать мяч. Размяться, почувствовать себя обычными людьми, а не загнанными зверями. И именно в этот момент прилетел «Ураган». Я услышал этот нарастающий, леденящий душу свист, когда реактивные снаряды уже пошли вниз. Мы все попадали, вжались в пол, в стены. Удар был страшный, многоосколочный, кассетный. Когда стихло, когда пыль немного осела, мы выбежали наружу.

Я запомню это надолго. Навсегда. Стадион был изрыт воронками, ворота покорежены. А у здания школы, прямо у крыльца, стоял один ботинок. Обычный армейский берц, грязный, разношенный. Он стоял, словно его кто-то аккуратно поставил. И простоял он там до самого нашего убытия. Как знак. Как страшное напоминание о том, что может произойти, если расслабиться хотя бы на минуту. О том, что здесь, на этой войне, даже футбол может стать смертельным. Парней мы мы отправили домой, где их похоронили родные. А ботинок так и стоял. Мы проходили мимо него каждый раз, выходя на улицу, и каждый раз внутри все сжималось. Школа, пахнущая детством, стала нашим памятником. Памятником тому, что отдыха здесь не бывает. Только передышка.