Часть 34 В один из таких тяжелых дней, когда солнце безжалостно палило, а пыль от проезжающей техники забивалась в легкие, мы снова вышли на прочесыва…

Часть 34

В один из таких тяжелых дней, когда солнце безжалостно палило, а пыль от проезжающей техники забивалась в легкие, мы снова вышли на прочесывание населенного пункта. Я вооружился автоматом «Вал», надежным, с интегрированным глушителем, который делал нашу работу чуть тише, чуть незаметнее. Мы двигались вдоль частных домов, переглядываясь, фиксируя каждое движение в окнах, каждый шорох за заборами. Работа была муторная, глаза слипались от усталости, но адреналин держал в тонусе.

Обходя очередной покосившийся домик с облупившейся краской на ставнях, мы услышали скрип калитки. К нам, еле передвигая ноги, опираясь на самодельную палку, вышел очень пожилой дед. Ему было, наверное, лет восемьдесят пять, не меньше. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, глаза выцвели до бледно-голубого цвета, а руки тряслись мелкой старческой дрожью. Он долго смотрел на нас, на наши автоматы, на усталые лица, а потом неожиданно заговорил. Голос его был тихим, скрипучим, как несмазанная петля. Он рассказал историю, от которой внутри все перевернулось. У него был сын, единственный, кто оставался с ним после смерти жены пятнадцать лет назад. И этот сын, вместо того чтобы поддержать отца в старости, сбежал. Сбежал воевать на ту сторону, предал и землю, на которой родился, и старика, оставив его одного, беспомощного, в этом доме.

Дед говорил и говорил, а мы стояли и слушали, сжимая автоматы. Потом он посмотрел куда-то в сторону сарая и попросил нас о странном. Он попросил убить его собаку. Старую, большую, больную собаку, которая, по его словам, мучилась, не ела, не вставала, а он сам уже не мог за ней ухаживать. «Я совсем старый, денег у меня нет, еды у меня нет, собаку кормить нечем», — вдруг всхлипнул старик, и из его выцветших глаз потекли слезы. Он заплакал, беспомощно, по-детски, размазывая грязь по щекам.

Мы переглянулись. Я кивнул парням, и мы зашли во двор. Осмотрели все вокруг, проверили сарай, заглянули в дом — везде было пусто и бедно. Потом подошли к вольеру. Там действительно лежал старый пес. Большой, лохматый, с седой мордой. Он поднял голову и посмотрел на нас грустными, огромными глазами. В них не было злости, не было страха перед чужими, только усталость и какая-то человеческая, щемящая тоска. Ему было страшно, он не хотел умирать. Да и в принципе никто не хотел умирать. Ни мы здесь, под пулями, ни этот старый пес в своем вольере.

Я отвел деда в сторону, подальше от вольера. Положил руку ему на плечо, чувствуя, какой он хрупкий, какой худой. Он прижался ко мне, уткнулся лицом в мою грязную разгрузку и зарыдал уже в голос, сотрясаясь всем телом. Понимая, что у него никого не осталось. Совсем никого. Я стоял и ждал. Ждал того самого щелчка от выстрела, который должен был оборвать жизнь несчастного пса. Секунды тянулись бесконечно. Но выстрела не было.

Вдруг из-за угла дома вышел мой сослуживец, молодой парень, который всегда держался жестко и никогда не показывал слабости. Он вышел, и я увидел, что по его щекам текут слезы. Он не вытирал их, не прятал взгляд. Он посмотрел на меня, на деда, на вольер и сказал хрипло, срывающимся голосом: «Нет, нахуй, я так не могу. Я не буду убивать собаку. Пошли лучше найдем еду». И в этот момент я выдохнул. Впервые за долгое время выдохнул свободно.

В этот же вечер, когда стемнело, мы вернулись к деду. Принесли целый рюкзак еды: тушенку, хлеб, сахар, крупы. А для собаки нашли несколько банок мясных консервов, которые специально отложили с обеда. Дед смотрел на нас и не верил своим глазам. Он снова заплакал, но уже по-другому. А пес, почуяв запах еды, с трудом поднялся и завилял хвостом, глядя на нас все теми же грустными, но теперь уже чуть более живыми глазами.

Невозможно убивать животных. Они не при чем. Они не выбирают эту войну, не выбирают хозяев-предателей, не выбирают старую немощь. Они просто живут рядом с нами и верят нам. И предать эту веру — значит предать что-то очень важное в себе.