Он вышел на свободу и отправился к матери, но на месте родного дома его ждал лишь заросший пустырь… Он вышел в шесть утр

Он вышел на свободу и отправился к матери, но на месте родного дома его ждал лишь заросший пустырь…
Он вышел в шесть утра.
Ворота открылись. Железные. Тяжёлые. С тем самым лязгом, который он слышал двенадцать лет. Только теперь — с другой стороны. Вышел. Остановился. Вдохнул.
Воздух был другим. Не казённым. Не душным. А живым — с ветром, с запахом прелых листьев и далёкого дыма.
Николай постоял немного. Оглянулся на зону — серый бетон, колючая проволока, вышки. Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Если считать по-человечески — полжизни. А по-настоящему — вся жизнь, которая была до этого, словно осталась в другом мире.
За спиной хлопнула дверь проходной.
Всё.
Он подхватил вещевой мешок со своим нехитрым скарбом и пошёл.
До трассы было три километра. До райцентра — ещё сорок. До родного села — больше трёхсот.
Автобус ходил раз в сутки. Билет стоил денег, которых у него почти не было. В справке об освобождении значилось: «Выдать на проезд». Выдали — смех один. На автобус до райцентра ещё хватило бы. А дальше?
Он подумал — и не поехал.
— Пешком дойду, — сказал вслух. — Ногами. Так будет правильно.
Почему правильно — он и сам не смог бы объяснить. Но что-то внутри подсказывало: этот путь нужно пройти. Вынести его на себе. Выстрадать. Чтобы не въехать в родное село на автобусе, словно случайный приезжий, а прийти. Как возвращаются. Как каются.
Дорога тянулась через весь край.
Трасса. Грунтовки. Полевые дороги. Леса — бескрайние, северные. Сосны и ели стояли сплошной стеной. Иногда деревья расступались, и открывалась река — широкая, спокойная, свинцовая под осенним небом. Иногда попадалось болото с пожухлой травой и хилыми берёзками.
Он шёл.
Первые дни ноги гудели. С непривычки. В колонии он работал в столярке — руки были заняты, а ноги нет. Теперь каждый шаг отзывался болью. Но он терпел. Шёл и шёл.
Ночевал где придётся. В заброшенных домах — их в тех краях было много: деревни пустели, дома стояли с выбитыми стёклами. В стогах сена. Один раз — просто в лесу, возле маленького костра, на еловых ветках.
Люди попадались разные.
В первой же деревне, километрах в шестидесяти, его окликнула старая женщина у колодца.
— Ты чей? Откуда?
— Издалека я. К матери иду.
— А сам откуда?
Николай замялся. Он уже не умел ни врать, ни говорить правду — люди, услышав про тюрьму, сразу мрачнели. Но старушка была простой.
— Из тюрьмы я, — сказал он. — Отсидел. К матери иду.
Она не отшатнулась.
— Садись. Сейчас картошки дам. И сала.
Он сидел на лавке возле её дома. Ел. Старушка смотрела на него.
— Мать-то хоть жива?
— Должна быть, — ответил он. — Письма писала. Последнее — полтора года назад. Может, почта плохо ходит.
Старушка промолчала. Но в её молчании было что-то такое, от чего у Николая похолодело внутри. Он доел. Поблагодарил. И пошёл дальше.
А мысль осталась. Засела занозой.
«А вдруг?..»
Он гнал её от себя. Шёл быстрее. Словно можно было обогнать беду.
Письма от матери приходили.
Сначала — каждую неделю. Потом — раз в месяц. Потом — раз в полгода. Последнее было полтора года назад. Ровные, аккуратные строчки. Почерк — учительский, красивый. Мать всю жизнь проработала в сельской школе. Учила детей читать. А собственного сына научить жизни не смогла.
Или смогла — но слишком поздно.
Николай помнил тот день. Двенадцать лет назад. Драка. Глупая. Пьяная. Сосед сказал что-то про мать. Злое. Грязное. Николай не выдержал. Ударил. Один раз. Но удар оказался таким, что сосед неудачно упал. Головой о край. И всё. Насмерть.
Суд дал ему двенадцать лет. За тяжкие телесные повреждения, повлёкшие смерть. Хотя какой там умысел? Гнев. Ярость. Глупость.
Мать на суде сидела в первом ряду. Маленькая. Худенькая. Плакала тихо. А когда огласили приговор, поднялась и сказала...