Поставила диктофон в детской и услышала сговор мужа с сестрой про ребёнка Тимур не отпускал мою руку. Я присела на корт

Поставила диктофон в детской и услышала сговор мужа с сестрой про ребёнка

Тимур не отпускал мою руку.
Я присела на корточки в прихожей, а он вцепился в рукав куртки и тянул к себе обеими ладошками. Ему три года. В три года дети ещё верят, что если держать достаточно крепко – мама не уйдёт на работу.
– Мам, не уходи, – сказал он.
Раньше он так не делал. Раньше Глеб сажал его перед мультиками, давал нарезанное яблоко, и Тимур даже не оборачивался на звук двери. Но последние две недели всё сдвинулось. Он стал просыпаться ночью, звал именно меня, не папу. Цеплялся за одежду по утрам. А вчера спросил: «Мама, ты ведь не устала?»
Я погладила его по голове.
– Вернусь вечером. Как всегда.
Он отпустил рукав. Не потому что поверил. Потому что устал держать.
Глеб стоял в коридоре, прислонившись к стене. Плечи приподняты к ушам – привычная поза, которую я когда-то находила трогательной. Теперь она казалась мне позой человека, готового к чужой команде.
– Жанна сегодня придёт, – сказал он. – Поможет с ужином.
Я кивнула. Жанна, его старшая сестра, стала бывать у нас почти каждый день. После развода в марте она словно переселилась к нам душой, хотя жила на другом конце города. Приходила к пяти, уходила после десяти. Иногда оставалась ночевать, если Глеб просил.
– Ладно, – сказала я и взяла рабочую сумку.
В машине поймала себя на том, что сжимаю мочку правого уха. Нервная привычка – появилась лет пять назад, когда я только начинала работать оценщиком и боялась каждого выезда на объект. Разжала пальцы. Завела мотор.
На объекте – двухэтажный дом на окраине, спор по разделу – я фотографировала трещину в фундаменте и описывала её на диктофон. Обычная работа. Замеры, перекрытия, углы, где влага тихо делает своё дело за обоями и штукатуркой.
Оценщик – человек, который привык видеть то, что не показывают.
И я видела. Последние две недели видела вещи, которые не складывались в нормальную картину.
У Жанны был ключ от нашей квартиры. Глеб дал его ещё до рождения Тимура, на всякий случай. Раньше она пользовалась им от силы раз в полгода. А теперь я слышала, как поворачивался замок, и через секунду в прихожей уже стояли её туфли. Без звонка. Без стука.
Глеб стал говорить о сестре чаще. «Жанна считает», «Жанна предложила», «Жанна говорит, что ребёнку нужно». Я слушала и пыталась вспомнить, когда он в последний раз начал фразу словами «я думаю». Не вспомнила.
А три дня назад Тимур сказал перед сном: «Тётя говорит, я скоро буду жить в большой комнате».
Я переспросила. Он пожал плечами и отвернулся к стене.
Большая комната. У Жанны после развода освободилась вторая спальня. Муж съехал, забрал свою мебель. Глеб упоминал это за ужином – мимоходом, ни к чему.
Но Тимур сказал «большая комната». И кто-то ему это пообещал.
Мне не нравилось то, что я начинала думать.
Вечером шестнадцатого апреля я вернулась домой в семь. Жанна сидела на кухне. Подбородок выдвинут вперёд, блузка застёгнута до последней пуговицы – она всегда так одевалась, плотно, наглухо, как будто не допускала щелей ни в одежде, ни в планах. Пила чай из моей кружки и говорила Глебу что-то вполголоса. Увидев меня – замолчала...читать продолжение