Россия входит в крайне необычный для себя историко-экономический период — эпоху структурного дефицита рабочей силы.

Россия входит в крайне необычный для себя историко-экономический период — эпоху структурного дефицита рабочей силы. Главный вопрос здесь заключается вовсе не в нехватке людей как таковых, а в большом количестве низкопроизводительных и низкоквалифицированных мест. Поэтому экономика впервые за долгое время вынуждена переходить от модели экстенсивного расширения к модели роста производительности.

На протяжении почти 25 лет российский бизнес во многих секторах решал проблему развития достаточно просто — расширением численности работников (в основном — через завоз мигрантов). Стройка, ЖКХ, ритейл, такси, складская логистика, курьерская доставка, часть промышленности росли прежде всего за счет постоянного притока рабочей силы. Только официальное число трудовых мигрантов в отдельные годы превышало 10 млн человек.

Исторически Россия уже сталкивалась с подобной ситуацией. Не в плане завоза мигрантов, а в контексте дефицита необходимых трудовых ресурсов. И практически каждый раз качественный дефицит труда становился не ограничением, а стимулом к технологическому рывку.

Во второй половине XIX века в Российской Империи началась индустриализация. За период с 1860 по 1913 год протяженность железных дорог выросла с 1,6 тыс. до более чем 70 тыс. км. Промышленное производство росло темпами около 6–7% в год — одними из самых высоких в мире. Рабочих рук хронически не хватало, особенно квалифицированных. Ответом стало ускоренное внедрение новых производственных технологий, развитие машиностроения и резкий рост производительности труда.

Аналогичный процесс происходил и в СССР. Индустриализация 1930-х была не просто строительством заводов. Она стала переходом к принципиально новому технологическому укладу. Массовая механизация позволила кратно повысить выпуск продукции без пропорционального роста занятости. Только производство электроэнергии с 1928 по 1940 год выросло почти в 7 раз, а промышленное производство — примерно в 6 раз.

Сейчас Россия фактически входит в похожую фазу.

Например, мы уже видим: массовую автоматизацию складов у маркетплейсов, роботизацию логистики и доставки, внедрение беспилотной техники в добыче сырья, цифровизацию производств, ускоренный переход промышленности к станкам с ЧПУ и автоматизированным линиям.

Современные высокоавтоматизированные склады способны обрабатывать в 2–3 раза больший объем заказов при сопоставимой численности персонала. В металлургии, химии и нефтегазе внедрение цифровых систем управления уже позволяет сокращать потребность в части линейного персонала на десятки процентов.

Однако здесь возникает принципиальный вопрос к подходу монетарных властей.

Сегодня значительная часть логики сверхжесткой денежно-кредитной политики строится вокруг идеи, что дефицит кадров якобы ограничивает потенциальный выпуск экономики, а значит экономический рост необходимо «охлаждать» через подавление спроса.

Но крупные экономики всегда развивались иначе. Дефицит рабочей силы не обязательно означает необходимость торможения роста. Наоборот, он становился стимулом для технологического обновления, роста эффективности, сокращения низкоквалифицированных рабочих мест. Проблема решается не через искусственное сжатие экономики, а через повышение производительности труда.

Фактически сейчас Россия находится в точке выбора между двумя моделями.

Первая — пытаться административно замедлять экономику под мифическим ограничением рынка труда.

Вторая — использовать дефицит кадров как стимул для ускоренной технологической модернизации, автоматизации и нового инвестиционного цикла.

Исторический опыт России показывает, что именно второй путь обычно становился источником наиболее мощных периодов экономического роста.

Константин Двинский. Подписаться.