Пасхальная история: невестка отказалась освятить куличи

Невестка Вот верите — нет, а я до сих пор считаю, что в тот день само Провидение заглянуло в нашу тоскливую больничную палату номер четыре.
Уж на что я человек привычный к трудностям, но тут прямо до слёз обидно стало.
Лежу я, значит, после операции. Ногу мне чинили, сустав меняли. Дело нужное, но время — хуже не придумаешь. Самый канун Пасхи. Для кого-то это просто лишний повод яиц наесться, а для меня — святое. Я ж с малых лет, как матушка меня, пятилетнюю, за руку в храм привела, ни одной пасхальной службы не пропускала. То с мамой бегала, то с тётками, а как выросла — сама хозяйкой стала. И обязательно — в церковь несу куличи освятить, чтобы всё по чину, по совести.
А тут — белые стены, запах хлорки и утка под кроватью. Тоска!
Звоню сыну, Славику. А голос у него в трубке такой, будто я его прошу пешком до самого Иерусалима дойти.
— Мам, ну ты в своём уме? — вздыхает он тяжко. — Не поедет Вика завтра в церковь! У неё дела, у неё с утра фитнес, кажется, ещё… И вообще, она эти твои «обряды» не понимает.
— Ну тогда, может, ты, сыночка? — шепчу я, а у самой ком в горле.
— Мама, ты же знаешь, у меня с детства непереносимость всей этой суеты. Эти очереди, бабки с корзинками… Ох, уж эти куличи твои… Давай, мам, не придумывай там ничего. Лечись, выздоравливай.
Положила я трубку, и так мне горько стало. Не в куличах же дело, Господи! А в душе, в традиции, в том, что ниточка эта семейная рвется.
А мне же вечером субботы Зойка, подруга моя верная, принесла целую корзину куличиков. Нарядные такие, в салфеточку обернутые.
— Вот, — говорит, — Мань, покушаешь завтра. Раз тебя отсюда под конвоем не выпускают, хоть дух праздника почувствуешь.
— Красота-то какая, Зоенька! — я прямо расцвела. — Спасибо тебе, родная. Только вот… неосвященные они. Ты завтра как? В церковь собираешься? Захватишь, может, и мои?
— Ой нет, что ты, Мань, помилуй. Это же там завтра такая очередь будет! Как обычно — не пропихнуться, ноги оттопчут. Я уж дома помолюсь, а в толпу не полезу.
— Ну жаль, конечно… Что же делать? — я совсем сникла.
— А ты родных своих попроси, раз уж так важно это для тебя.
— Важно, Зоечка, важно…
Ушла Зойка. Лежу я, смотрю на эти куличи. Обзвонила своих, спросила, кто мои куличики в церковь забрать сможет. Никто не вызвался.
И тут слышу голос — тихий такой, ласковый:
— Так давайте я ваши куличи завтра захвачу в церковь. Освящу и вам принесу к обеду. Мне совсем не трудно, я всё равно пойду.
Я аж вздрогнула. Оборачиваюсь — у соседней койки, где баба Валя лежала, девушка стоит. Молоденькая, лет двадцать пять, не больше. Вся такая скромненькая, волосы в косу прибраны, а глаза такие ясные, добрые-добрые. Она к бабушке своей пришла, проведать, и, видать, весь мой разговор с родными подслушала. Видно, что неловко ей, раскраснелась вся, но молчать не смогла.
— Деточка, ты серьезно? — я даже приподнялась на локтях. — Там же народу будет — тьма!
— Так я к ранней пойду, — улыбается она. — И бабушку я всё равно приду навестить завтра, покормить. Так что, считай, по пути мне всё. Вы не переживайте, я аккуратно.
У меня аж от сердца отлегло.
— Вот спасибо, деточка! Вот есть же добрые люди на свете! А ещё говорят, молодёжь нынче не та. Как зовут-то тебя, ангел ты мой?
— Дуняша я, — ответила она и корзинку мою подхватила.
«Дуняша… Евдокия, значит», — подумала я. Редкое имя в наши дни, старинное, теплое какое-то.
На следующий день, когда солнце начало в окно больничное заглядывать, в палату Дуняша зашла. Сияет вся, сама как солнышко. И корзинка в руках. Мои куличики.
— С праздником вас, Мария Петровна! — говорит. — Вот, принимайте. Батюшка щедро окропил.
Я куличик взяла — а он еще как будто теплом церковным дышит. Поблагодарила я её, мы разговорились. Оказалось, Дуня в библиотеке работает, деток любит, к бабушке своей каждый день бегает. Простая, открытая — редкой души человек. Подружились мы с ней там же, в палате.
Уже когда меня выписали, мы общение не бросили. То она мне позвонит — посоветоваться, то я ей наберу — просто узнать, как дела, как бабушка. Р