колько раз привозила из деревни Ульяна.

колько раз привозила из деревни Ульяна.
Однако, несмотря на её заботу и усилия врачей, ему становилось всё хуже. Кожа приобрела землистый оттенок, глаза запали и потеряли свою остроту, а руки беспокойно шарили по простыням.
– Полина… Полина…
– Я тут, Илья, тут… – отвечала она, поглаживая его ладонь.
Она кормила его с ложечки, обтирала, переодевала, выносила «утки». Сначала Илья страшно стеснялся, отворачивался к стене, прятал лицо. Потом смирился. Однажды вечером, когда за окном лил дождь, он коснулся её руки и заговорил. Голос его был слаб, как шёпот сухих листьев:
– Сам я во всём виноват, Полина. Хотел на руках тебя носить. Ветру бы пахнуть на тебя не дал. Жизни бы своей за тебя не пожалел… А вместо этого ты нянчишься со мной, как с дитём.
– Ты поправишься, – пообещала она.
Он тускло улыбнулся, слегка приподняв уголки губ.
– Нет. Меня скоро не будет. А ты так ни разу и не сказала мне, что любишь меня. Только ты знать должна… – он перевёл дыхание, сглотнул, – никто не будет любить тебя так, как я.
Сердце Полины разрывалось. Она наклонилась к нему, погладила по щеке.
– Илюша, ты же знаешь, что я…
Глаза его закрылись. Из груди вырвался хрип, длинный, мучительный. Рука, сжимавшая её пальцы, обмякла.
Полина замерла, не договорив. Слова застряли в горле, как комок ваты. За окном всё так же шумел дождь...
После вечерней капельницы Илья крепко и неожиданно спокойно уснул, и Полина заняла свой пост на стуле, печально глядя на его исхудавшее лицо. Она вдруг вспомнила тот день, когда он встретил её на лугу, крепкий, здоровый, сильный… Она не поверила ему тогда, да и не могла бы поступить по-другому, но теперь всё виделось ей в другом свете и горькие слёзы снова выступили на её ресницах.
***
Ночь в палате была тихой, почти неживой. Только мерное гудение лампы да негромкий стук дождя по стеклу нарушали тишину. Илья открыл глаза не сразу, он никак не мог пробиться сквозь толщу тяжёлого сна. Но вот его ресницы дрогнули, и зрачки с трудом сфокусировались на силуэте девушки, склонившейся у его постели.
Полина спала. Она сидела на неудобном деревянном стуле, положив одну руку на спинку и уронив на неё голову. Вторая её рука, тёплая и живая, лежала поверх его ладони, пальцы были расслаблены, но он всё равно чувствовал её. Илья смотрел на неё так, как смотрят на то, что видят в последний раз. Губы его шевельнулись:
– По-ли-на…
Он прошептал дорогое имя не громче вздоха, невесомее пылинки. И в этом шёпоте было всё: и нежность, и боль, и горькая благодарность. Веки его отяжелели, он медленно закрыл глаза и замер, унося с собой её образ, любимый, близкий, но уже недосягаемый.
Дождь за окном стих. В палате стало неестественно тихо.
Полина вздрогнула во сне. Что-то выдернуло её из темноты – не звук, а его отсутствие. Привычного, уже ставшего частью ночи, тяжёлого, надрывного дыхания Ильи не было. Тишина давила на уши. Она открыла глаза, ещё не понимая, не осознавая, что произошло, и сжала его безвольную ладонь.
– Илья…
Её пальцы вдруг ослабли, рука Ильи выскользнула из них и безжизненно свесилась с кровати.
– Илья? – голос её охрип.
Она вскочила, стул с грохотом опрокинулся. Наклонилась над ним, всмотрелась в его спокойное, словно восковое лицо.
– Илья!!! – крик вырвался из неё сам, дикий, надрывный, полный животного ужаса. – Илья, очнись! Илья!!!
Она трясла его за плечи – безжизненное тело качалось, как тряпичная кукла, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Полина бросилась в коридор, поскользнулась на кафеле, чуть не упала, вцепилась в стойку медсестры.
– Помогите! Илья! Он не дышит!
Медсестра вскочила, нажала кнопку вызова, побежала в палату. Через минуту примчался дежурный врач, с ним санитары. Полину мягко, но решительно оттеснили к двери.
– Постойте в коридоре, – сказал врач, не глядя на неё. – Не мешайте…
– Илья…  – Полина прижала обе ладони к губам, из глаз брызнули слёзы.
Она стояла в пустом коридоре и смотрела, как матовое стекло двери палаты подсвечивается изнутри. Слышались отрывистые слова, шаги, ещё какой-то шум. Потом стало т