Исповедь Софии Карловны: любовь к пасечнику Петру

– физик-ядерщик, лауреат Государственной премии.
– Это мой отец, – продолжила свой рассказ София Карловна. – Его самого, кстати, назвали в честь Карла Маркса. Представляете, какое будущее должно было ждать меня, его единственную дочь? Что ж. Я оправдала его надежды. Вышла замуж за нужного человека, со связями, с положением. А любила… такого человека, как ты.
София Карловна открыла глаза и посмотрела на Егора:
– Забавно, но ты очень похож на него. Тот же рост, те же руки, тот же взгляд. Тот же упрямый подбородок. И губы…
Егор внимательно слушал исповедь старушки и даже боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её воспоминания, а она говорила и говорила, может быть, впервые за всю свою жизнь о том, что так долго хранила в своём истрёпанном сердце:
– Я встретила Петра, когда была совсем юной. Он был пасечником из Ольшанки – высокий, темноволосый, с глазами, в которых можно было утонуть. Мы познакомились случайно: я заблудилась в лесу, собирая грибы, а он нашёл меня и вывел к родителям, которые уже пустились на поиски. Они поблагодарили его, и мы ушли, но тем же вечером кто-то осторожно положил на подоконник в комнате, где я спала, букет ромашек. А утром я нашла там туесок с крупной лесной земляникой. Я знала, что это Пётр, и однажды ночью тайком выбралась к нему через окно.
Вот с тех пор и пропало моё сердечко.
Я сбегала из дома к Петру каждую ночь, через окно, босиком по росе. Босиком, представляешь? Мы сидели у него на пасеке, пили чай с мёдом, и он рассказывал мне про пчёл, про травы, про лес. Целовались, конечно. Пётр признавался мне в любви. А я слушала и думала: «Вот оно, счастье».
София Карловна закрыла глаза, и губы её дрогнули.
– Но однажды, когда я на рассвете вернулась домой и пробралась в окно, увидела, что посреди комнаты стоит отец. Пётр был для него никем – деревенский пасечник без образования, без будущего. Отцу нужна была партия, выгодный брак. Он сделал так, что Петра арестовали. За «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Дали ему девять лет. А меня увезли в Москву и вскоре выдали замуж за человека, которого выбрал папа.
– И что же было дальше? – спросил Егор.
София Карловна пожала плечами:
– Когда Пётр освободился, он нашёл меня. Я уже была замужем, у меня подрастал сын. Пётр подкараулил меня как-то на улице, упал на колени, стал умолять: «Уедем. Я всё для тебя сделаю, ты никогда не пожалеешь». Но я в ответ только покачала головой: «Поздно, у меня сын. Я не могу его бросить. Ради его будущего я должна забыть о тебе. И о себе». Тогда он сказал, что уедет на свою пасеку и будет жить там. И ждать меня. Всю жизнь, если надо.
Она замолчала. Тишина в палате стала такой плотной, что Егор слышал, как тикают часы на стене в коридоре.
– И что с ним стало? – спросил он тихо.
– Не знаю, – она посмотрела на Егора. – Больше мы не виделись. Никогда. Потому что я выбрала золотую клетку и золотой ошейник, Егор. И даже привыкла к ним. А теперь спроси, чего бы я хотела больше всего на свете?
Егор сидел молча. Внутри у него всё перевернулось. Он смотрел на эту старую женщину, которая всю жизнь носила в себе невысказанную боль, и чувствовал, что её слова врезаются в него, как нож. Но вместо того, чтобы спросить её о том, что она просила, сказал другое:
– В стороне от Ольшанки и Ольховки есть заброшенный хутор. Называется Петровский. Говорят, его так назвали по имени первого поселенца – пасечника Петра. Сначала там была просто пасека, но потом в том месте стали селиться люди.
София Карловна замерла. Рука её застыла на полпути к лицу.
– Потом был пожар и дома погорели. Осталась только сруб, в котором жил Пётр. Но сам он пропал. Навсегда.
София Карловна прикрыла ладонью глаза. Она не хотела, чтобы Егор видел её слёзы, но они всё равно пробивались сквозь пальцы, стекая ручейками по морщинистым щекам.
– Петровский, – прошептала она одними губами. – Да, это его хутор… Моего Петра…
Егор хотел ответить, но в этот момент дверь открылась, и в палату вошёл лечащий врач пожилой женщи