33 несчастья бабушки Агафьи - 4 — Чего ты дёргаешься?

33 несчастья бабушки Агафьи - 4 — Чего ты дёргаешься? Чего тебе не живётся спокойно?
Татьяна сверлила взглядом Агафью, которая никак не могла смириться с тем, что она теперь постоялица дома престарелых.
— Понимаешь, Татьяна, я здесь как будто в тюрьме. Здесь всё неправильное, всё чужое, — вздохнула Агафья, обводя взглядом их скромную обитель. — Каждая вещь, этот запах хлорки и казённые простыни… всё кажется мне таким далёким от моей настоящей жизни.
— Ой, Львовна, не заводи шарманку про свою исключительность, — усмехнулась Татьяна, поправляя косынку. — Тут через одну такие заезжают, в шляпках да с томиком стихов под мышкой. Потом привыкают. Спускаются на землю. И ты привыкнешь.
— Но я не могу просто взять и привыкнуть к тому, что у меня отняли имя и превратили в «эй ты».
— Все сначала выпендриваются, зубы скалят, — отрезала соседка. — А потом — глядь, и уже в очереди за манной кашей первые стоят и с санитаркой Люсей последние сплетни перетирают.
— Неужели ты думаешь, что я тоже превращусь в одного из тех, кто без цели бродят по коридорам? — с ужасом спросила Агафья.
— А куда ты денешься, милая? Жизнь тебя заставит. Вот, посмотри вокруг, — Татьяна кивнула в сторону стены, за которой находились другие палаты. — Пётр Семёнович наш — бывший алкоголик, у него жизнь в бутылке захлебнулась, так он теперь только на санитарок и лает. Давид Анзорович… того жена молодая вокруг пальца обвела, выставила на улицу, вот старик и сидит, голубей из бумаги режет, всё письма ей пишет. У Иринки Зотовой дом сгорел, вместе с документами и памятью. Каждый тут с приветом. А ты? Вся такая интеллигентная. Что ты здесь делаешь, Агафья?
— Я сама до конца не понимаю, — вздохнула Агафья.
Она прикрыла глаза, и в голове всплыли воспоминания того самого дня. Утро. Кофе. А потом появилась Маша.
— Маш, ты что творишь? — Агафья с порога встретила дочь нападками. В руках она сжимала листок, который ей всунула вчера та самая девица, Снежана. — Кто это был? Какая-то Снежана?
Мария казалась оазисом спокойствия. Она мягко забрала у матери листок и положила его на стол.
— Мам, ну что ты, господи, — она улыбнулась той самой улыбкой, из детства, от которой у Агафьи всегда замирало сердце. — Ты всё не так поняла. Никто тебя никуда силой не отправит. Ты, видимо, переволновалась. Давай лучше чаю выпьем, успокоимся.
Агафья хотела было встать, но дочь мягко усадила её обратно в кресло.
— Не надо, мама. Я сама. Отдохни, я за тобой поухаживаю.
Пока Маша гремела чашками на кухне, Агафья продолжала причитать:
— Снежана эта… она же у меня в школе училась! Представляешь, Маша? Она, оказывается, обиду через годы пронесла! Наверное, решила отомстить…
Мария вернулась с подносом, поставила перед матерью чашку.
— Всё пройдёт, мам. Пей, это полезно.
Агафья сделала глоток и нахмурилась. Вкус был странный — приторный, с травянистым осадком.
— Это мелисса, — улыбнулась Маша, заметив реакцию матери.
— Странная у тебя какая-то мелисса, — нахмурилась Агафья, глядя в чашку.
— Не знаю, на рынке взяла. Сказали, лечебная, для нервов — самое то.
— На рынке тебе ещё не такое наплетут, — проворчала Агафья, но пить не перестала — усталость наваливалась тяжёлым одеялом. — Маш, я хотела уточнить… что там с квартирой? Ты ведь не собираешься её продавать?
Мария ехидно, почти незаметно улыбнулась, глядя в окно.
— Да всё нормально с твоей квартирой, мамуль. Как жила, так и будешь жить. Как раньше.
— Ну, слава богу, как раньше, — выдохнула Агафья.
А потом её веки налились свинцом. Она почти не чувствовала, как голова клонится к плечу.
— Мам, ты чего? Сейчас упадёшь, не дай бог, — голос Маши звучал откуда-то издалека.
Последнее, что запомнила Агафья, — как дочь заботливо укладывает её на диван и поправляет плед. А потом — тишина. Маша ходила по квартире, уверенными движениями нашла папку с документами, подмигнула отражению в зеркале и набрала номер:
— Всё в порядке. Можете приезжать. Она спит. Крепко так, хорошо… Вы её, пожалуйста, не будите. Ну… как договаривались. Всё, что обещала, завезу вам позже. Спаси