33 несчастья - 18 — Хорошая у тебя дочка, Любовь Андреевна.

33 несчастья - 18 — Хорошая у тебя дочка, Любовь Андреевна. Уважительная такая вся. И заботится о тебе. И поругать, когда надо, может. Повезло тебе на старости лет.
Любовь Андреевна вдруг тихонько рассмеялась, и в этой улыбке я увидела всё — и мимолетную радость, и какую-то глубокую, застарелую грусть.
— Так это не дочка, Львовна! — выдохнула она.
Я замерла.
— Хочешь сказать, внучка?
— И не внучка вовсе.
— Ну, я не знаю тогда... Племянница?
— Да нет же, Львовна, не гадай. Живу я со своей невесткой. Бывшей.
Я чуть не поперхнулась. В голове сразу закрутились картинки: «Овдовела бедняжка! Какой кошмар! Вот свекровь и приютила девчонку, у которой, небось, ни родных, ни близких».
Андреевна посмотрела на меня и только головой качнула, будто мысли мои насквозь видела.
— Только вот не я её приютила, как ты сейчас себе напридумывала, а она меня. К себе взяла, понимаешь?
— А это как так получилось? — я даже рот приоткрыла. — Такое вообще в природе бывает? Чтобы бывшая невестка свекровь досматривала?
— Бывает, Агафья! Ещё как бывает. Когда своих детей неправильно воспитываешь, потом и такое случается — чужой человек ближе родной крови становится.
— Ну, про воспитание можешь не рассказывать, — вздохнула я, вспоминая своих Машу со Стасиком. — Сама ту же школу проходила, на те же грабли наступала. А у тебя-то, что за беда стряслась?
— А у меня сынок, кровинушка моя... Матвейка. Давай я тебе по порядку расскажу. Овдовела я рано, Матвейке тогда всего пять лет было, а может и меньше. Осталась я одна-одинёшенька. Родня далеко, да и кому до вдовы дело есть? Думали: баба взрослая, раз дитя родила, значит, выдюжит. А я что? Тянула его, как могла. Времена-то были — зубы на полку. Мы тогда мечтали только об одном: чтобы на столе хлеб был да картошка. Про обновки или там игрушки и не заикались.
Она замолчала, глядя на закатное солнце.
— И ничего, вырос мой Матвейка. Красивый парень получился, статный. Да только мужской-то руки в воспитании не хватало. Откуда ей взяться? Отец его для меня единственным был, я после него ни на кого и смотреть не могла. Да и не на кого было — мужики в те годы повально пили, что семейные, что бобыли.
Любовь Андреевна вздохнула.
— И вот вырос мой соколик. Поехал в училище, там с девочкой познакомился. Лиля... Городская она была. Но, видать, так в моего Матвея влюбилась, что бросила всё и за ним в нашу глухомань приехала.
— И какой она тебе тогда показалась? — прищурилась я.
— Ой, Львовна, стыдно вспомнить! Я же сразу «строгую свекровь» включила. Ещё бы! Я тут с сыночка пылинки сдувала, лучшие куски ему отдавала, а тут она — приехала на всё готовенькое, вся такая фифа городская, ручки белые. Ну, видать, перегнула я палку-то. Матвейка, глядя на меня, тоже начал с ней... ну, не очень вежливо обращаться. Сначала прикрикнет, потом хамить начал. А со временем и вовсе за человека держать перестал.
Я слушала, и мне до боли было жалко ту молодую Лилю.
— А потом Матвей мой и вовсе берега попутал, — продолжала Андреевна. — Завел себе любовницу средь бела дня. Одноклассницу свою бывшую, Тамарку. К ней стал бегать, даже не таясь. А Тамарка — баба тертая, не промах. Выжила она постепенно Лильку из нашего дома. Грызла её каждый день, пока та чемодан не собрала. Тамарка — раз! — и сама к нам заехала. Королевна, ни дать ни взять.
— И что Лиля? Уехала в город?
— Хотела. Да только начальник её тогдашний — она в правлении работала — чуть не зубами в неё вцепился. Больно уж работник она была золотой, исполнительный. Даже дом ей выделили, добротный такой, кирпичный, не из тех «брошенок», что по селу гниют. Так и осталась Лилька в нашей деревне жить. Сама по себе. А я-то тогда дура была, радовалась: мол, избавились от городской белоручки, теперь-то заживем! Эх, знала бы я тогда, чем эта «радость» обернется...
Любовь Андреевна замолчала, комкая в руках край платка. Глаза её наполнились слезами, а морщинки у рта стали глубже.
— А у меня, Агафья, новая невестка появилась. Та ещё стерва, как оказалось, — продолжила она. — Тамарка-то эта... Сына мое