19.05.2026 05:00
Когда я вернулся с первой командировки — живой, целый, но совершенно другой — я вспомнил эту бабушку.
Когда я вернулся с первой командировки — живой, целый, но совершенно другой — я вспомнил эту бабушку. Вспомнил её слёзы, её иконы, её псалом.
Я вообще был в ауте от происходящего. От того, что пережил. От того, что видел. От того, что потерял. И от того, что вернулся.
Я купил торт. Большой, красивый, с кремовыми цветами. И поехал в наркологический диспансер.
Захожу — она на том же месте, поливает цветы. Увидела меня, замерла. Потом перекрестилась.
— Живой, — прошептала. — Единственный, который живой остался.
Она открыла шкафчик. Там, за стеклом, лежала тетрадь. Она вела учёт. У неё специально шкафчик, она себе пометки делала.
— Единственный, который живой, — повторила она.
Я поставил торт на стол. Она расплакалась. Мы сидели и пили чай.
Она рассказывала про мужа, про Чечню, про то, как молилась за каждого, кто приходил к ней с таким направлением. И как тяжело узнавать, что они не возвращаются.
Я слушал и молчал. В тот момент я понял: война — это не только передовая. Она везде.
Продолжение следует...
Я вообще был в ауте от происходящего. От того, что пережил. От того, что видел. От того, что потерял. И от того, что вернулся.
Я купил торт. Большой, красивый, с кремовыми цветами. И поехал в наркологический диспансер.
Захожу — она на том же месте, поливает цветы. Увидела меня, замерла. Потом перекрестилась.
— Живой, — прошептала. — Единственный, который живой остался.
Она открыла шкафчик. Там, за стеклом, лежала тетрадь. Она вела учёт. У неё специально шкафчик, она себе пометки делала.
— Единственный, который живой, — повторила она.
Я поставил торт на стол. Она расплакалась. Мы сидели и пили чай.
Она рассказывала про мужа, про Чечню, про то, как молилась за каждого, кто приходил к ней с таким направлением. И как тяжело узнавать, что они не возвращаются.
Я слушал и молчал. В тот момент я понял: война — это не только передовая. Она везде.
Продолжение следует...