Наркоманы со стажем могут употреблять полграмма и выжить, потому что у них толерантность выросла до небес.

Наркоманы со стажем могут употреблять полграмма и выжить, потому что у них толерантность выросла до небес.
Но Дима и Артур наркоманами не были.
Им хватило того, что насыпал Евгений.

Теперь вопрос: как метадон оказался у сержанта полиции?

Версии две, и каждая хуже другой.

Первая: он участвовал в изъятии, что-то забрал себе — то ли для себя, то ли для сбыта, то ли чтобы «угостить» знакомых.

Вторая: он купил сам, осознанно, у каких-то распространителей.
В любом случае — он знал или должен был знать, что это такое.
Он носил погоны.
Он приносил присягу.
Он работал в системе.
И он дал эту дрянь попробовать людям, которые ему доверяли.

Под каким соусом он это преподнёс?
«Пацаны, есть таблеточки, лёгкие, расслабляет приятно»?
«Смотрите, что изъяли, давайте попробуем, это несерьёзно»?
«Да не ссыте, это как анальгетик, только веселее»?

Я не знаю. И уже не узнаю.
Но то, что парням сказали неправду о том, что они принимают, — это факт.
Они не искали наркотик.
Они не хотели словить героиновый приход.
Им сказали, что это безопасно.
И они поверили.
Потому что таблетки давал знакомый.
Потому что таблетки давал мент — человек, который по определению должен быть на стороне закона, а не на стороне смерти.

Вот она, цена незнания.
Цена доверия не тому человеку.
Цена одной фразы «да не парься, нормально всё будет».


Хоронили по очереди.

Сначала Артура. Первый гроб.
Первая горсть земли.
Первые слёзы.
Родители, родственники, знакомые.
Все стоят с каменными лицами.

Понимание того, что произошло, ещё не уложилось: ну как так, вчера же был живой, здоровый, вот он здесь, во дворе стоял, руку жал.
А теперь лежит. И больше не встанет.

Потом Диму. На похороны Димы мы целенаправленно нашли Евгения.
Не знаю, где он прятался, не знаю, кто его вытащил, — но нашли и привезли.
Заставили стоять возле гроба, пока шло отпевание.
Он стоял, смотрел в лицо мёртвого парня — того самого, кому он дал таблетки несколько дней назад.
Смотрел в глаза матери Димы.
Женщина, потерявшая сына.

Она стояла рядом — и она знала, кто виноват.
Она не кричала, не билась в истерике.
Просто смотрела.
И это молчание было страшнее любого крика.

Мы не били Евгения.
Не унижали.
Не опускались до этого — не потому, что он этого не заслуживал, а потому, что есть предел.
Мы просто заставили его смотреть. На то, что он наделал.
На результат одного вечера.
На цену одной таблетки.

Потом ему сказали прямо: на территории района он долго не проживёт.
Не в смысле физической расправы — хотя желающие наверняка были, — а в смысле, что жизнь здесь станет невыносимой.

Каждый встречный будет знать.
Каждый будет смотреть.
Каждый будет помнить.
И он уехал. В Москву.


Дальнейшая судьба Евгения — это готовый сценарий дешёвой криминальной драмы.
Только драма эта реальная, и в ней нет ни катарсиса, ни искупления.

Первый акт. Москва. Уехал, попытался начать заново.
Не получилось.
Почти сразу сел за кражу.

Видимо, других способов заработать не нашёл, а может, натура уже тянула на дно.
Первый срок — первый звоночек. Но звонок этот он не услышал.

Второй акт. Возвращение. Отсидел, вернулся в Питер.
Я увидел его во дворах.
Выглядел он так, что никакой эксперт не нужен: человек на солях.

Грязные ногти, грязный костюм, бегающий взгляд.
Не просто неухоженность — это было видно, что человек уже не контролирует базовые вещи: помыться, переодеться, причесаться.

Соли выжигают мозг так, что гигиена становится неважной, а потом и вовсе невозможной.

И классический симптом:
ковырялся в кустах.

Солевые наркоманы часто делают это по двум причинам: либо ищут закладку, которую сами же и сделали, но забыли где, либо им кажется, что под кожей кто-то ползает, — и они начинают искать этих несуществующих существ в траве, в кустах, в мусоре.

Это называется тактильный галлюциноз. Это не лечится. Это конечная стадия.