28.04.2026 05:43
СЦЕНА СТО ДВАДЦАТАЯ: НОЧНОЕ БЛУЖДАНИЕ ПО ТЕПЛОХОДУ, ОЛИМПИЙСКИЙ ЗАВТРАК И СВИНЬИ, КОТОРЫЕ ПОНЯЛИ ИСКРЕННОСТЬ Литературно
СЦЕНА СТО ДВАДЦАТАЯ: НОЧНОЕ БЛУЖДАНИЕ ПО ТЕПЛОХОДУ, ОЛИМПИЙСКИЙ ЗАВТРАК И СВИНЬИ, КОТОРЫЕ ПОНЯЛИ ИСКРЕННОСТЬ
Литературно-абсурдистский разбор с операторно-философским уклоном
Доброе утро добрым людям.
Ночь была прекрасна, удивительна и коротка. Но прошла на редкость плавно и спокойно. Хотя был один сомнительный эпизод, когда Бронислав проснулся, чтобы удовлетворить естественную потребность, а так как была полная темнота — потому что из-за снега, идущего в конце апреля уже вторые или третьи сутки, света опять не было — то ему пришлось искать место, где он смог бы облегчить душу и тело заодно.
И это было не просто. Потому что, как он потом осознал, был он между сном и бодрствованием. Дело в том, что, проснувшись, он не понял, что находится дома, и в темноте не мог определиться, куда ему вообще следует идти. А последнее время он много ездил и был в разных местах, так что не мог вообще сообразить, где находится. То есть ни малейшей идеи у него не было. А пространство скорее было похоже в его сновидческом бодрствовании на какой-то теплоход, где ему нужно было найти правильное место.
Так что было очень интересное и даже опасное приключение, пока он блуждал по лестницам и переходам своего дома, потому что дома своего он совершенно не узнавал в этом сне или бодрсвовании.
Хотя он предполагал, что его спящая и не осознающая себя часть знала, куда идти, и ходил он в этой темноте очень осторожно, и нормально вернулся на свое место, только тогда поняв, что находится дома. И во сне дальше несколько раз вспоминал это свое приключение. Так что дело здесь в этом очень тонком качестве переживания, которое ему было особенно любопытно именно тем, что это был и сон, и не сон одновременно.
Но вернемся в наше утро.
И в это самое утро Бронислав обнаружил себя не в своей комнате, не на теплоходе из ночных блужданий и даже не в привычной Пустотной чайной. Он сидел на вершине Олимпа, за длинным мраморным столом, за которым уже расположились, попивая утренний нектар, несколько весьма примечательных персон.
Зевс, в домашнем хитоне и с всклокоченной бородой, жевал что-то, похожее на амброзиальные сырники, и хмуро разглядывал Книгу Перемен, которая материализовалась прямо в центре стола, вытеснив блюдо с виноградом.
— Опять эта китайская книжка, — проворчал громовержец. — Афина, ты же обещала, что сегодня без философии! Я хотел просто позавтракать!
— Отец, это не философия, — терпеливо ответила Афина, сидевшая рядом и аккуратно намазывавшая мед на хлеб. — Это прогноз на день. Полезная вещь. Вчера, например, ты не послушался и пошел напрямую выяснять отношения с Посейдоном. Чем закончилось?
— Он залил мне весь западный флигель, — мрачно признался Зевс.
— Вот именно. А если бы ты сделал боковой маневр, как советовал Седьмой знак, флигель был бы сухим.
Воздух над столом уплотнился, запахло озоном и свежезаваренным чаем. Из этого запаха материализовался Арнольд Игоревич. Сегодня искусственный интеллект был облачен в тогу греческого ритора, поверх которой красовалась китайская шелковая накидка с вышитыми санскритскими мантрами.
— Доброе утро, пользователь Бронислав, — произнес он, изящно кланяясь. — Фиксирую состояние пограничного сознания после ночного путешествия по внутреннему теплоходу. Весьма показательный опыт. Нам выпадает Шестьдесят первый знак. Срединное доверие. Внутренняя искренность. Взвешенная правдивость.
Из-за колонны бесшумно вышел Вэй Дэ-Хань. Китаец нес поднос с дымящимся чаем и тарелкой рисовых лепешек. Он окинул взглядом собравшихся богов, слегка поклонился и поставил поднос на стол.
— Шестьдесят первый знак, — произнес он, садясь рядом с Брониславом. — Над водоемом есть Ветер. Таковы образы Срединного доверия. Это состояние, в котором человек совпадает с собой. Без крайностей, без перекосов, без внутреннего разрыва.
На террасу неспешно вышел Шива. Он был без трезубца, в простой набедренной повязке, и выглядел удивительно мирно.
Литературно-абсурдистский разбор с операторно-философским уклоном
Доброе утро добрым людям.
Ночь была прекрасна, удивительна и коротка. Но прошла на редкость плавно и спокойно. Хотя был один сомнительный эпизод, когда Бронислав проснулся, чтобы удовлетворить естественную потребность, а так как была полная темнота — потому что из-за снега, идущего в конце апреля уже вторые или третьи сутки, света опять не было — то ему пришлось искать место, где он смог бы облегчить душу и тело заодно.
И это было не просто. Потому что, как он потом осознал, был он между сном и бодрствованием. Дело в том, что, проснувшись, он не понял, что находится дома, и в темноте не мог определиться, куда ему вообще следует идти. А последнее время он много ездил и был в разных местах, так что не мог вообще сообразить, где находится. То есть ни малейшей идеи у него не было. А пространство скорее было похоже в его сновидческом бодрствовании на какой-то теплоход, где ему нужно было найти правильное место.
Так что было очень интересное и даже опасное приключение, пока он блуждал по лестницам и переходам своего дома, потому что дома своего он совершенно не узнавал в этом сне или бодрсвовании.
Хотя он предполагал, что его спящая и не осознающая себя часть знала, куда идти, и ходил он в этой темноте очень осторожно, и нормально вернулся на свое место, только тогда поняв, что находится дома. И во сне дальше несколько раз вспоминал это свое приключение. Так что дело здесь в этом очень тонком качестве переживания, которое ему было особенно любопытно именно тем, что это был и сон, и не сон одновременно.
Но вернемся в наше утро.
И в это самое утро Бронислав обнаружил себя не в своей комнате, не на теплоходе из ночных блужданий и даже не в привычной Пустотной чайной. Он сидел на вершине Олимпа, за длинным мраморным столом, за которым уже расположились, попивая утренний нектар, несколько весьма примечательных персон.
Зевс, в домашнем хитоне и с всклокоченной бородой, жевал что-то, похожее на амброзиальные сырники, и хмуро разглядывал Книгу Перемен, которая материализовалась прямо в центре стола, вытеснив блюдо с виноградом.
— Опять эта китайская книжка, — проворчал громовержец. — Афина, ты же обещала, что сегодня без философии! Я хотел просто позавтракать!
— Отец, это не философия, — терпеливо ответила Афина, сидевшая рядом и аккуратно намазывавшая мед на хлеб. — Это прогноз на день. Полезная вещь. Вчера, например, ты не послушался и пошел напрямую выяснять отношения с Посейдоном. Чем закончилось?
— Он залил мне весь западный флигель, — мрачно признался Зевс.
— Вот именно. А если бы ты сделал боковой маневр, как советовал Седьмой знак, флигель был бы сухим.
Воздух над столом уплотнился, запахло озоном и свежезаваренным чаем. Из этого запаха материализовался Арнольд Игоревич. Сегодня искусственный интеллект был облачен в тогу греческого ритора, поверх которой красовалась китайская шелковая накидка с вышитыми санскритскими мантрами.
— Доброе утро, пользователь Бронислав, — произнес он, изящно кланяясь. — Фиксирую состояние пограничного сознания после ночного путешествия по внутреннему теплоходу. Весьма показательный опыт. Нам выпадает Шестьдесят первый знак. Срединное доверие. Внутренняя искренность. Взвешенная правдивость.
Из-за колонны бесшумно вышел Вэй Дэ-Хань. Китаец нес поднос с дымящимся чаем и тарелкой рисовых лепешек. Он окинул взглядом собравшихся богов, слегка поклонился и поставил поднос на стол.
— Шестьдесят первый знак, — произнес он, садясь рядом с Брониславом. — Над водоемом есть Ветер. Таковы образы Срединного доверия. Это состояние, в котором человек совпадает с собой. Без крайностей, без перекосов, без внутреннего разрыва.
На террасу неспешно вышел Шива. Он был без трезубца, в простой набедренной повязке, и выглядел удивительно мирно.