ЛУКОВКА Костя вернулся в Москву в конце ноября, когда снег ещё не решился, оставаться ему или растаять, и оттого весь го

ЛУКОВКА
Костя вернулся в Москву в конце ноября, когда снег ещё не решился, оставаться ему или растаять, и оттого весь город казался вымазанным в серой каше. В госпитале ему говорили, что возвращение домой - важный этап восстановления. Именно так и говорили: "этап восстановления", словно впереди стояла лестница, по которой следовало только подниматься, со ступеньки на ступеньку. Никто не предупредил, что нога, которой у тебя больше нет, будет по ночам выворачиваться от боли. Никто не объяснил, как смотреть на людей, спешащих в кофейни, выбирающих ёлочные игрушки и ругающихся
из-за опоздавшего курьера. Москва жила так, будто ничего с ним особенного и не случилось. Это злило сильнее всего.

Костя поселился в материнской квартире на восьмом этаже, возле старой линии метро. Мать умерла за два года до войны, и с тех пор здесь почти ничего не изменилось: те же занавески с выцветшими разноцветными огурцами, сахарница в форме яблока, фотография Кости-первоклассника на холодильнике.

Только сам он изменился.
По ночам он сидел на кухне. Снимал протез, ставил его к батарее и курил в форточку, хотя курить в квартире мать запрещала даже после своей смерти. Из окна был виден перекрёсток, круглосуточная аптека и яркая вывеска бара. Люди выходили оттуда смеясь, обнимались, вызывали такси.
Костя смотрел на них и ненавидел. Он ненавидел таксистов, которые сигналили во дворе. Ненавидел соседку, водившую по утрам собаку в розовом комбинезоне со стразиками. Ненавидел парня из доставки, однажды попросившего его спуститься, потому что домофон не работал. Больше всего он ненавидел молодых мужчин с целыми руками и ногами.
Он понимал, что это несправедливо. Но от понимания становилось только хуже.

В ту ночь Костя проснулся от стука ножа по разделочной доске. Он дотянулся до костыля, вышел на кухню и увидел за столом незнакомого парня. Тот был худ, длинноволос и одет в тёмное пальто,
с которого на линолеум натекла лужа. Перед ним лежала разрезанная пополам луковица. Мужик мелко шинковал её материнским ножом.

- Ты кто? - спросил Костя.
- Мерлин.
- Какой ещё Мерлин?
- Обыкновенный. Других таких нет. Не спутаешь.

Костя хотел испугаться, но не смог. После госпиталя страх вообще сделался каким-то мелким и бытовым. Бояться незнакомца на собственной кухне казалось почти роскошью.

- Ты как вошёл то?
- Через дверь.
- Я запирал вроде.
- Условности все это, братан. Условности.

Парень сгрёб лук с доски и бросил на сковороду. Масла там не было, но лук зашипел.

- Вали отсюда вон из квартиры, - Костя напряг все тело, готовясь к схватке.
- Да уйду я. Уйду. Только ты сначала поешь.
- Не хочу.
- Через не хочу. Помнишь мамка так говорила...

Костя поднял костыль, собираясь ударить парня или хотя бы пригрозить. Но вдруг почувствовал, как отсутствующая ступня свелась судорогой. Он схватился за дверной косяк и зажмурился.
Мерлин перестал помешивать лук.

- Сильно больно?
- Не твоё дело.
- Моё. Я здесь из-за этого.
- Из-за моей ноги?
- Из-за твоей злости.

Костя доковылял до стула и сел.

- Тогда проваливай. Со злостью у меня всё в поряде.

Гость поставил перед ним тарелку. В ней оказался густой луковый суп, хотя Костя точно знал, что пять минут назад на кухне не было ни бульона, ни хлеба, ни сыра. Он попробовал ложку. Суп был горячий, сладковатый и почему-то пах дымом костра. Не кухонным, а другим - тем, который Костя старался не вспоминать.
Он отодвинул тарелку.

- Фокусы свои убери. Не институтка. Креститься и причитать тут не буду.

- Да это и не фокус никакой. Так. Напоминание.

-Тысячам парней в мире ноги поотрывало. Ко всем приходишь с дымком?

- Да нет. По разному бывает. У кого - участковый. У кого - врач.
К некоторым никто не приходит. Тебе я достался. Вместе служили.
Ты запамятовал просто.

Костя посмотрел на часы. Было три семнадцать.

- Допустим, ты Мерлин. Чего тебе надо?
- Рассказать одну историю. Ее не я придумал. Достоевский.

(Продолж. поста ниже)