уезжаем.

уезжаем. Завтра. Ко мне, на родину. В деревню.
– Что?! – она фыркнула, но это был нервный, сдавленный звук. – Ты с ума сошёл? В какую деревню? Я здесь живу! У меня здесь жизнь, друзья, планы!
– Твои планы теперь другие, – отрезал Егор. – Беременность нужно проводить вдали от этого… – он с отвращением махнул рукой в сторону, будто указывая на весь город с его клубами, шумом и суетой, – от всего этого ада. В Ольховке тебе будет лучше. Там воздух. Тишина. Покой. Это нужно ребёнку.
– А что нужно мне? Ты подумал? – её голос зазвенел от обиды и гнева. – Запереться в какой-то глуши? Смотреть на коров и косить им траву? Даже не думай, Климов! Я сойду там с ума! Так что, не старайся! Я не поеду. И ты не сможешь меня заставить!
– Смогу, – сказал он тихо, и в этом его тоне прозвучала такая уверенность, что Эвелина удивлённо изогнула красивую бровь. А Егор продолжал, уже не повышая голоса: – Ты сама сказала, что я – отец этого ребёнка. А значит, я несу ответственность и за него, и за тебя. К тому же, ты согласилась выйти за меня замуж, дороги назад нет.
Они стояли друг напротив друга, разделённые пропастью непонимания. Для него деревня была спасением, единственным местом на земле, где он чувствовал себя свободным. Для неё – изгнанием, смертным приговором её яркой, весёлой жизни.
– Климов, – прошептала она, и слёзы, наконец, покатились по её щекам, смывая тушь. – Ты эгоист. Ты думаешь только о себе и о своих принципах. Ты хочешь сделать меня несчастной!
– Я хочу дать нашему ребёнку шанс, – поправил он, и в его глазах впервые мелькнула усталая боль. – А ты… ты сама не оставила себе выбора. Ты едешь со мной. Я всё сказал. А теперь ложись спать и забудь обо всех своих гулянках.
– Ты сейчас уйдёшь? – склонила она голову, желая остаться наедине и обо всем хорошенько подумать.
– Нет, – спокойно ответил он. – Даже не думай об этом.
Он бросил на диван подушку, развернул плед и принялся раздеваться.
– Хм, значит, со мной спать ты сегодня не собираешься? – скривила губы Эвелина.
– Я не выношу, когда от женщины пахнет алкоголем, – пожал плечами Егор и отправился в ванную комнату.
А Эвелина, убедившись, что он её не слышит, набрала номер отца. Голос её дрожал от обиды и гнева.
– Папа, тебе нужно приехать. Сейчас. Срочно, папа! Егор… он совсем с ума сошёл. Он примчался сюда, вытащил меня из клуба, и… требует, чтобы я бросила всё и ехала с ним в эту дыру, в его деревню! Говорит, что я должна там рожать! Ты должен с ним поговорить, остановить его!
Георгий Максимович выслушал её, не перебивая. В его коротком «Хорошо. Я приеду утром» не прозвучало ни возмущения, ни немедленной готовности броситься на защиту. Это слегка остудило пыл Эвелины, но не поколебало уверенности в своей правоте. Отец всегда вставал на её сторону. Всегда! И он должен будет повлиять на Климова. Они останутся в Москве. И никуда этот миленький Егор не денется. А сейчас – спать, спать, спать… Она и в самом деле устала.
***
Утром Георгий Максимович вошел в квартиру дочери с привычной, неторопливой солидностью. Он не стал обнимать её, лишь оценивающе оглядел: помятое лицо, круги под глазами, поблёкшие губы, и покачал головой. Потом спросил, усаживаясь в кресло:
– Климов где?
– Ушёл куда-то. Ее знаю, я ещё спала, – отмахнулась от отца Эвелина. – Но это и хорошо, потому что я хочу поговорить с тобой без него!
– Ну, излагай всё по порядку, без истерик, – сказал он, закидывая ногу на ногу.
Эвелина, уже более сдержанно, но с прежним жаром, рассказала ему про самоуправство Егора, его дикие требования и своё нежелание бросать отказываться от прежней жизни. Она ждала, что отец возмутится, позвонит Климову, пообещает «разобраться».
Но Георгий Максимович молчал. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой, равнодушно постукивая пальцами по подлокотнику. Когда она закончила, в комнате повисла тяжёлая пауза.
– И что, папа? Ты скажешь ему, что он не имеет права распоряжаться мною? – нетерпеливо спросила Эвелина.
Отец перевел на неё взгляд. Его глаза, обычно непроницаемые, сейчас смотрели