нду?

нду? Где ты был, когда мы в аптеке последние деньги тратили на самые дорогие лекарства?».
Сергей поймал мой взгляд и едва заметно качнул головой. Мы оба понимали: если сейчас начнем выяснять отношения, у мамы поднимется давление, и вечер будет испорчен. Она этого не выдержит.
— Мы всё делаем по мере сил, Матвей, – ответила я спокойно. – Если хочешь помочь – список необходимых лекарств на холодильнике, аптека за углом.
— Вот и отлично, – Матвей снова уткнулся в телефон. – Завтра вызову клининг, а то пыльно тут у вас. Надо же как-то быт налаживать, если вы не справляетесь.
С этими словами он небрежно поднялся. Затем накинул своё кашемировое пальто и вышел из квартиры.
Как только дверь за Матвеем закрылась, мама сложила руки на коленях. На её лице осталась застывшая улыбка, а глаза светились какой-то детской радостью.
— Видала, Марточка? Какой он молодец, – зашептала она. – Приехал, распоряжается, всё наладить хочет. А ведь он там совсем один, в этой Москве. Там же цены бешеные, жизнь тяжелая... Одному ему там, наверное, очень нелегко.
Я почувствовала, как во мне поднимается волна раздражения. Снова эта старая песня. Он — один, ему тяжело, он жертва обстоятельств. А мы, значит, в шоколаде.
— Он три года не звонил, – глухо сказал Сергей, присаживаясь напротив неё.
— Да некогда ему было, Серёжа! Работа такая. Ответственность, нервы. Я вот что решила... – мама замялась, её взгляд забегал по нашим лицам, а тонкие губы задрожали. – Хочу я квартиру свою на Матвея переписать. Чтобы, когда меня не станет, у него хоть какой-то капитал был. Ему там, в Москве, присмотреться надо к жилью, а это хоть какое-то начало будет. Ему нужнее, он же неприкаянный, бедный.
У меня внутри всё похолодело.
— Ты сейчас серьёзно? – я присела рядом с ней на краешек стула, осторожно взяла её за сухие, подрагивающие руки. – Ты хочешь отдать всё человеку, который пальцем не ударил, чтобы тебе помочь, когда тебе это было по-настоящему нужно? А мы? Ты о нас подумала? Мы с Сергеем, которые всегда рядом, которые отпуск брали, чтобы за тобой ухаживать?
— У вас всё есть, вы вдвоем, – тихо ответила мама, отводя взгляд. – А он сынок мой, ему пробиваться надо... Ему сложнее. У него там никого.
— Мама, послушай меня внимательно, – я чуть не сорвалась на крик. – Твой «сынок» вспомнил о тебе только сейчас. Где он был, когда у тебя случился гипертонический криз? Сергей тебя на руках в машину нес, а потом полночи дежурил у твоей палаты! Где он был, когда здесь сыпалось в твоей квартире всё от старости? Мы из своих зарплат на ремонт откладывали, отказывали себе во всём, чтобы только тебе было комфортно. А теперь ты хочешь оставить нас ни с чем, чтобы он в Москве лишний метр купил? Это несправедливо, мам. По-человечески несправедливо.
— Анна Ивановна, — добавил Сергей, — мы не просим всё нам отдать. Мы никогда ничего от вас не требовали. Но разделить поровну – это единственный честный вариант. Мы тоже ваши дети, Марта – ваша дочь. И мы всегда рядом, в отличие от тех, кто «занят». Мы всегда протягиваем вам руку, когда вам это нужно. А Матвей... он вспомнил о вас только тогда, когда ему что-то понадобилось.
Мама долго молчала, кусая губы. Видно было, как в ней борются слепая любовь к сыну и остатки здравого смысла. Она любила Матвея всей душой, но наши слова, наконец, пробили небольшую брешь в этой стене обожания. Наконец она глубоко вздохнула, словно сбрасывая с себя огромный груз.
— Ладно. Поровну, так поровну. Наверное, вы правы. Нельзя так... – её голос был едва слышен. Она приняла наше условие. У меня на секунду мелькнула надежда, что она, наконец, поняла.
В этот момент дверь в прихожую распахнулась. Мы вздрогнули. Вошел Матвей. В руках у него был пакет из дорогого супермаркета — видно, он решил показать свою заботу, купив что-то элитное.
— Ну что, семейство? – бодро начал он, проходя на кухню. – Я тут сыров нормальных взял, а то у вас в холодильнике одна тоска, смотреть не на что. И виноград без косточек.
Мама, набравшись храбрости, поднялась.
— Матвей, сынок, – начала она.