Алексей на дачах: голод, ночь и чужие яблоки

ги. Он двигался по ночам, а днём отсиживался в подвалах и сточных канавах. Голод пришёл к вечеру второго дня – глухой, тянущий, от которого сводило желудок. Но он терпел. Он давно научился терпеть. Правда, сегодня ему повезло – он поживился чужими яблоками, свисавшими с веток через невысокий забор.
Сейчас Алексей находился на окраине города, где начинались дачные участки. Но до них нужно было ещё дойти, а он так устал. Впереди, за полосой чахлого леса, угадывались крыши домиков. Алексей прислушался: тишина. Только ветер шуршал сухой листвой, да где-то вдалеке лаяла собака. Он выждал ещё полчаса, а потом, пригибаясь, двинулся в сторону дач.
Он двигался как зверь – бесшумно, плавно, перетекая от тени к тени. За годы в колонии он научился читать темноту, различать звуки, чувствовать опасность за два шага. В психиатрической больнице его пичкали лекарствами, притуплявшими инстинкты, но сейчас, на свободе, организм вспомнил всё. Каждый мускул, каждый нерв работали как часы.
Дачный посёлок оказался старым, запущенным. Большинство домов стояли тёмными – осенью дачники редко приезжали и больше не оставались тут ночевать. Но в одном из домиков на отшибе тускло светилось окно. Алексей остановился, вглядываясь. Занавеска была задёрнута неплотно – сквозь щель пробивался слабый свет настольной лампы.
Он подкрался ближе, замер у забора. Внутри кто-то был. Он слышал шаркающие шаги – медленные, тяжёлые. Старуха, увидел он. Одна.
Алексей подождал, пока стемнеет окончательно. В окне погас свет, хозяйка легла спать. Он перелез через забор бесшумно, как кошка, подошёл к двери. Замок был старый, врезной – он такие вскрывал ещё пацаном. Достал из кармана кусок проволоки, найденный на свалке, и через минуту услышал щелчок.
Он вошёл внутрь. В доме пахло сушёными яблоками, нафталином и старостью. В углу горела лампадка перед иконой. Алексей сделал три шага – и дверь в комнатку скрипнула.
– Кто? – раздался дрожащий старческий голос. – Кто там?
Алексей шагнул на голос. Старушка сидела на кровати, прижав одеяло к груди. Она была маленькой, сухонькой, с седыми редкими волосами, заплетёнными в тонкую косичку. В свете лампадки её лицо казалось восковым.
– Не подходи! – взвизгнула она, пятясь к стене. – У меня сын в полиции работает! Он приедет!
– Нет, – коротко ответил Алексей. Голос его звучал глухо, отрывисто, словно он давно не разговаривал с людьми.
– Что тебе надо? Денег? Я отдам, всё отдам, только не трогай меня! – старушка заметалась, пытаясь нашарить что-то под подушкой.
– Ы-ы-ы, – выдохнул Алексей, – сядь.
Это было не слово, а скорее звук: низкий, гортанный, похожий на рык. Старушка замерла, побледнев ещё сильнее.
– Дай пожрать, – сказал он коротко. – И одёжу.
– Всё-всё, – закивала она, трясущимися руками показывая на кухню. – В холодильнике, в шкафу, бери всё, только уходи!
Алексей подошёл к ней, взял за плечо. Она задрожала мелкой дрожью, и он почувствовал, как под пальцами ходуном ходит её старческое тело. Он вывернул её руку, в которой она зажала старенький кнопочный телефон, надеясь незаметно вызвать помощь.
Алексей бросил телефон на дощатый пол и раздавил его крепкой ногой. Потом схватил старушку за шею, втолкнул в небольшой чулан, захлопнул дверь и прижал её столом.
– Сиди тут, – рыкнул он. – Не ори. А то придушу.
Но старушка и не собиралась кричать, она могла только всхлипывать и шептать молитвы. Алексей прислушался, скривился. Потом нашёл хлеб, кастрюлю с супом, сало, банку тушёнки, в сковороде тушёный картофель с мясом. Довольно ощерился и принялся есть суп прямо из кастрюли, черпая его половником. Он ел быстро, жадно, громко чавкая и прихлёбывая наваристый бульон. Потом открыл платяной шкаф и, порывшись там, подобрал себе одежду, принадлежавшую какому-то мужчине – мужу или сыну старухи: старый свитер, ватник, тёплые брюки. Обрадовался стоптанным ботинкам. Переоделся, свою больничную робу свернул и сунул в печку и поджёг её. Немного провизии – хлеб, сало и тушёнку бросил в найденный мешок, к которому привязал верёвку. Картошку с мясом выва