33 несчастья бабушки Агафьи: знакомство с Татьяной и пансионат "Надежда"

33 несчастья бабушки Агафьи - 3 — У тебя что, тоже никого? — голос соседки, сухой и скрипучий, заставил Агафью вздрогнуть.
Женщина, представившаяся Татьяной, сидела на соседней кровати и с любопытством разглядывала новенькую.
— У меня? — переспросила Агафья Львовна, распаковывая свой скромный скарб.
— У тебя, у кого же ещё! Сын там, дочь, муж… вообще никого?
— Почему это никого? Дети у меня есть, внуки. Они просто… ну, так вышло.
— Все так говорят, — отрезала соседка, глядя в окно, за которым тянулись бесконечные ели. — А чего же ты тогда в эту богадельню припёрлась, если дети, внуки? Дома места не нашлось?
Агафья Львовна посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Действительно, чего это она? Она и сама хотела знать ответ на этот вопрос.
Пансионат «Надежда» оказался совсем не тем местом, которое рисовало воображение. Это было вытянутое серое здание, спрятанное глубоко в лесной чаще. Вокруг — густые хвойные леса, заглушающие любые звуки из внешнего мира. Рядом с корпусом ютилась крошечная часовня с облупившейся краской, несколько покосившихся хозпостроек и огородик, где, сгорбившись, копалась пара старушек. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом хвои и влажной земли.
— Кормят тут сносно, — продолжала Татьяна, не дождавшись ответа. — Утром каша — клей клеем, зато горячая. Днём суп. Жидкий, конечно. Зато не надо готовить, не надо посуду мыть. Тут главное — график. В восемь подъём, в десять обход, в час обед. Главное — не задавать лишних вопросов. Санитары здесь не любят болтливых.
В этот момент дверь скрипнула, и в комнату зашла вторая соседка — сухонькая, сгорбленная старушка с удивительно ясными глазами.
— Здравствуйте, — тихо сказала она, присаживаясь на стул. — Я — Марфа.
— Агафья, — представилась Агафья Львовна.
— А я здесь, потому что сын мой… — Марфа начала свой рассказ, как молитву, — …в автокатастрофу попал. Насмерть. Одна я теперь. Вот и здесь. Больше некому... Нет никого.
Агафья почувствовала, как к горлу подкатил ком сочувствия. Но в этот момент Татьяна, придвинувшись ближе, прошептала ей на самое ухо:
— Ты чего уши-то развесила? Жив её сынок. Жив-здоров. В городе живет, бизнес свой, семья. А эту историю она выдумала, чтобы объяснять, почему к ней не заглядывает никто. Непонятно, кого она так обманывает — нас или себя.
Агафья сначала не поверила. Но, посидев с ними ещё немного, послушав, как Марфа с пугающей детализацией рассказывает о несуществующей могиле, она поняла: Танька не шутит.
— Обострение у неё сейчас, — пояснила Татьяна, когда Марфа вышла в коридор. — Оно тут у многих. У некоторых — круглый год. Здесь время течёт иначе, оно здесь разъедает разум.
Агафья не выдержала и вышла в коридор, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха. Навстречу ей, почти сбивая с ног, пронеслась санитарка с какой-то системой в руке — злая, взъерошенная, с глазами, полными усталой ненависти.
— Чего встала! — рявкнула она, даже не обернувшись.
Агафья нахмурила брови, готовая обрушить на неё весь свой богатый педагогический лексикон, но осеклась. Из дверного проёма комнаты напротив на неё смотрел старик. Толстенные линзы его очков делали глаза огромными, будто рыбьими.
— Чего они тут у вас такие неприветливые? — спросила Агафья, указывая на удаляющуюся спину санитарки.
— А ты у нас, наверное, новенькая? — дед криво ухмыльнулся, оголив гнилые десны.
— Ну, допустим, — ответила Агафья, поправляя кофту.
— Ничего, привыкнешь, — философски заметил он и, шаркая тапочками, скрылся в темноте своей комнаты.
Краем глаза Агафья заглянула в ту самую комнату. Там, в полумраке, мужики резались в карты. Один, без ноги, азартно хлопал по столу рукой, другой улыбался ему беззубым ртом.
Агафья Львовна стояла посреди этого коридора и понимала: это не отдых. Это — чистилище, где у людей забирают имена, истории и саму надежду, оставляя взамен лишь расписание приёма таблеток и бесконечное ожидание конца.
Агафья вернулась в комнату, набросила на плечи старый шерстяной платок — вечерело, и через щели в рассохшихся рамах начало тянуть неприятной сырость