и, поднимая колёсами клубы пыли, помчался по улице.

и, поднимая колёсами клубы пыли, помчался по улице.
***
Вечер опустился на Михайловку тихий, тёплый, напоённый запахом разнотравья и мокрой земли. Проводив детей до дома, Илья вернулся к себе и теперь, сидя на крыльце тёткиного дома, смотрел, как в небе зажигаются звёзды, и курил сигарету за сигаретой. В горле першило, в глазах рябило от дыма, но он не мог остановиться – руки сами тянулись к пачке. Дети пришли к нему ещё днём, как велела бабушка Ульяна, и гостили до самого вечера. Вика, худая, с двумя тонкими косичками и серьёзными, не по годам взрослыми глазами – вошла первой, оглянулась на дверь и бросилась к отцу на шею. Володя, на два года младше сестры, сначала помялся у порога, теребя край рубашонки, но потом тоже шагнул вперёд, уткнулся лицом в отцовское плечо.
– Папка, – прошептала Вика. – Мы так соскучились. Мамка говорит, что ты ушёл к чужой тётке и что ты нас бросил. А мы не верим! Баба Ульяна ведь нам не чужая? А только почему ты к ней ушёл? Почему нас бросил?
– Не бросил, – голос Ильи дрогнул, он прижал детей к себе, чувствуя, как подбородок начинает предательски дрожать. – Никогда я вас не брошу. Слышите? Никогда.
– А когда ты вернёшься домой? – спросил Володя, поднимая на отца глаза, в которых стояли слёзы.
– Скоро, сынок. Скоро, – Илья погладил сына по голове, но в голосе его не было уверенности.
Потом дети наперебой рассказывали, что мама теперь всё время то плачет, то ругается. Нина, по их словам, металась по дому, била посуду, кричала на стены. А вчера ходила к соседке, Клавдии, вернулась уже совсем ночью. Илья слушал молча, только желваки ходили на скулах. Когда стемнело, Ульяна вынесла детям по кружке тёплого молока с мёдом, потом велела Илье проводить их до дома.
А когда он вернулся, вышла к нему на крыльцо и долго молча сидела с ним рядом, дожидаясь, когда же он захочет выплеснуть всё, что накопилось у него внутри.
– Илюша, – сказала она, наконец, голосом тихим, но твёрдым. – Ты сам не свой ходишь. Рассказывай, что на душе. Не таись от тётки. Почему от Нинки ушёл?
Илья долго молчал, крутя в пальцах сигарету. Потом поднял глаза и выдохнул:
– Другую я люблю, тётя Уля.
– Кого же это?
– Полинку Савельеву...
– Это с Берёзового, что ли? Ируськину внучку?
Илья молча кивнул.
Ульяна покачала головой, не осуждающе, а скорее сожалеюще.
– Полина – непростая девка, Илья. Не для тебя она.
– А для кого? – горько усмехнулся он.
– Для того, кого сама полюбит, – тётка вздохнула. – Сама, понимаешь? Такие, как она, не приручаются. И бабушка у неё такой была. Расскажу тебе, как-нибудь. Дружила я с Ириной, многое о ней знаю. А ты внучку её забудь. Ты вон – женатый, дети есть. А она – свободная, вольная. Сойдётесь, а потом что? Разобьёшь себе сердце, да и ей несладко будет.
– Не могу я без неё… Днём и ночью перед глазами стоит и всё тут…
Ульяна помолчала, потом встала:
– Давай-ка погадаю тебе. Хочешь? Карты не врут, они душу видят.
Илья усмехнулся и пожал плечами:
– Не верю я вашим этим бабским штучкам.
– Ну и не верь, – согласилась Ульяна. – А я всё же тебе погадаю…
Она ушла в дом, достала из старого резного шкафа колоду карт – потёртую, с загнутыми углами, потемневшую от времени. Села к столу, принялась тасовать их долгими, спокойными движениями. Не отвлекаясь на разговоры, кивнула на свободный стул вошедшему Илье, сделала знак молчать. 
Ульяна тасовала карты долго, сосредоточенно, шепча себе под нос что-то неразборчивое и непонятное – древние слова, которые она помнила с детства. Потом подняла глаза на Илью.
– Ну, а теперь, – сказала она ему, – спрашивай у карт, что тебя ждёт. Я по старинке раскладываю, как меня ещё моя бабка учила. Оттого всё и сбывается. Спрашивай, всю правду скажу.
– Я не знаю, о чём спрашивать, – ответил он хмуро.
– Спроси про Нину. Про жену. Что у вас будет.
Илья пожал плечами.
– Ну, давай. Что там с Ниной.
Она вытянула из колоды три карты, разложила их перед собой веером. Пиковая дама, девятка крестей и пиковая шестёрка. Ульяна нахмурилась.
– Зло в своём сердце затаила на тебя твоя жена, Илья. Обида в