Спор о доме престарелых: пожар как путевка в санаторий

да Васильевна. Они там счастливы будут этот месяц пожить. Я там была полгода назад, проведывала бывшую коллегу. Там, в доме престарелых — жизнь! Там питание пятиразовое, там кружки, там танцы по субботам под аккордеон! Там старики дышат полной грудью, общаются, смеются... А у вас? В вашей «богадельне» они зашуганные до полусмерти, боятся лишнее слово сказать, чтоб на них санитарка не прикрикнула. Вы их не лечите, вы их доживать заставляете в тишине. Так что, пожар мой — это для них как путевка в санаторий. Пусть хоть месяц людьми себя почувствуют.
Надежда Васильевна молчала. Гневный румянец, еще минуту назад заливавший её щеки, медленно сходил на нет. Сказать ей было нечего, потому что слова Агафьи Львовны попадали в самую точку, прямо в ту затаенную правду, которую персонал «Надежды» годами старался не замечать.
— Может, вернутся ваши постояльцы после ремонта, да хоть что-нибудь потребуют для себя… — тихо продолжала Агафья, помешивая чай ложечкой. — Хотя бы человеческого обращения.
Васильевна тяжело вздохнула и, наконец, кивнула.
— Про стариков ты, значит, подумала, — ухмыльнулась она. — А о нас кто-нибудь думает? О том, что персонал вообще без работы остаться может, если лавочку прикроют?
— Не останетесь, не бойтесь. Где ещё ваш начальник найдёт людей, готовых за гроши выполнять такую непростую работу? Не найдёт он других, Надежда. Вы для него — золотой фонд, хоть он вам об этом и не скажет.
— И то верно. Не найдёт, — кивнула Надежда Васильевна, сама того не замечая. Мысль о собственной незаменимости подействовала на неё, как валерьянка на кошку.
Людмила тем временем, видя, что гроза миновала, начала незаметно накрывать на стол. Через секунду в центре стола появилась стопка пышных блинчиков. Следом на столе уже стояла розетка с густой сметаной и баночка прозрачного липового мёда.
И вот уже недавние враги мирно сидели друг напротив друга, угощаясь блинами и чаем.  
Разговор потек сам собой — легкий, деревенский, про дела в округе, про цены на корма и про то, чья корова в этом году больше молока дает. Людмила рассказала свекрови, как Агафья Львовна позанималась с её сынишкой Геной.
— Вы бы видели, мама! — воодушевленно говорила Люда. — Он же у нас неусидчивый, всё бы ему с палками по кустам бегать. А тут сидел как приклеенный! Агафья Львовна пообещала, что за лето они все буквы выучат и счет до сотни освоят. Говорит, что подготовит его так, что ни один педагог в школе не посмеет сказать, что ребёнок какой-то «не такой» или к учебе не готов.
Надежда Васильевна с почтением посмотрела на Агафью. В деревне уважали тех, кто мог «вложить в голову».
К концу чаепития сердце Надежды Васильевны окончательно растаяло.
— Никому из наших не скажу, что тебя здесь видела, — тихо произнесла она, вытирая губы салфеткой. — Живи пока у Людки, раз уж так вышло. Здесь, в деревне, можешь ходить спокойно, никто тебя не выдаст. Одна я из наших деревенских в этой богадельне работаю. Остальные девчонки –  все из соседнего посёлка. Вот там тебе, милочка, лучше не появляться.
Агафья Львовна потянулась через стол и накрыла руку Надежды своей сухой, маленькой ладонью.
— Ну спасибо тебе, Надежда! Век не забуду твою добрую душу! Я ведь знала, что ты женщина справедливая, хоть и строгая с виду.
— Да что там! — Надежда Васильевна смущенно отмахнулась. — Справедливая… Просто блины у Люды сегодня удались, подкупили вы меня, заговорщицы.
— Нет, серьёзно, — продолжала Агафья. — Благодарна я тебе, и хочу добром как-то отплатить. Может, по хозяйству чего помочь? Или...
— Ничего не надо, — отрезала Надежда, в которой снова проснулась привычка командовать. — Внуку моему помогаешь — чего ещё надо? Нам, бабкам, главное, чтобы у внуков всё было, чтобы людьми выросли. Так что учи его как следует, чтоб от зубов отскакивало. Это и будет лучшая плата.
— Спасибо, Надежда! Бог всё видит. Спасибо тебе!
Они просидели так еще долго, обсуждая всё, что приходило на ум, пока на пороге не появился Сашка.
— О, все в сборе! — хохотнул Саша, чмокнув мать в щеку и стянув блин с тарелки.