Полина: «Полынь горькая и я такая же»

Полынь - 14 – Прости, – Александр показал глазами на опрокинутое ведро и лужу воды на полу. – Хотел... помочь... Встал и… вот… прости...
 – Да перестань, – горько усмехнулась Полина, – ты тут ни при чём. Они и так меня не любят. Ведьмой называют. Только когда что-нибудь случается, за помощью бегут, даже ночью. У нас ведь на всю округу только одна амбулатория – в Иваново, да фельдшерский пункт в Михайловке. Но они оба лишь до обеда работают, а болеют люди не по графику. Вот и приходится им даже к такой ведьме, как я, обращаться. Тогда я для них Полина, а в остальное время – Полынь…
– Почему… Полынь? – губы Александра дрогнули в улыбке, и Полина вдруг со смущением заметила странный огонёк в его глазах.
Она бросила на Александра внимательный взгляд и будто увидела его впервые: когда-то фиолетово-чёрные синяки побледнели, и кожа стала приобретать свой естественный светлый оттенок – Александр явно был из тех людей, к которым совсем не приставал солнечный загар. Он был немного полноват, но хорошо сложен, а плавные линии лица, голубые глаза и русые волосы придавали его облику какую-то мягкость и почти есенинскую, поэтичная утончённость.
– Почему Полынь? – Полина заставила себя отвести взгляд от пытливо смотревшего на неё Александра и пожала плечами: – Потому что полынь горькая и я такая же…
Она подняла с пола пустое ведро, поставила на табурет таз, вышла и вскоре вернулась в комнату с тёплой водой.
– Справишься? – посмотрела она на Александра.
Он кивнул, и тогда она оставила его одного, а сама, прикрыв за собой дверь, присела на крыльце и прислонилась к тёплым деревянным перилам, как когда-то, маленькой девочкой, прижималась к коленям бабушки.
– Смотри, как тут у нас красиво, Полинушка, – любила повторять та, поглаживая русые волосы внучки. – Вроде бы ничего необычного: ну домишки, ну берёзы, цветочки незатейливые, небо синее. А глянь глубже и увидишь природу-матушку. Мы ведь только гости на земле, приходим, уходим, сменяем друг друга, а она остаётся, из праха поднимается и расцветает снова, потому что злоба и желчь людская ей нипочём… Учись, Полинушка, глубоко смотреть. Прямо в душу людям. А сердце своё открывать каждому встречному не спеши… И не бойся, твоё счастье само тебя найдёт. Я ведь каждый день об этом Бога молю…
Полина подняла глаза и проводила взглядом скрывшее за лесом солнце. Чуть в стороне, у пригорка, невидимая отсюда речка на миг вспыхнула расплавленным серебром и тут же погасла, слившись с сумерками. Но закат угас не сразу: он долго ещё тлел у самого горизонта, напоминая о себе багровой полоской.
Где-то глухо хлопнула калитка и тут же залаял дворовый цепной пёс, перекликаясь с соседской вертлявой Жучкой, никогда не знавшей цепи. В домах стали зажигаться огоньки: тёплые, жёлтые, такие же уютные, как последние лучи заката. Потом небо налилось густой синью, и по нему, как по темной воде, поплыла первая, нерешительная звезда. И вот уже запах сена и полыни стал гуще, влажнее – хутор Берёзовый, убаюканный теплом и тишиной, медленно начал погружаться в летнюю ночь.
***
Гальперин метался по кабинету, как зверь, запертый в клетке. Натёртый до блеска паркет нервно поскрипывал в такт его шагам, а тяжёлый запах дорогой кожаной мебели, сигар и полированного дерева, обычно успокаивающий, сейчас душил его, смешиваясь с едким привкусом бессильной ярости. Он ослабил узел галстука, будто ему не хватало воздуха, потом сорвал его и бросил на кресло, но легче совсем не стало. Часы на стене показывали без четверти десять, но время ползло мучительно медленно. Каждая секунда отдавалась глухим ударом в висках.
Наконец в дверь тихо постучали. Вошёл Влад – бесшумный, как тень, – и произнёс спокойно и тихо:
– Владислав Семёнович, он здесь.
– Пусть заходит, – отрывисто бросил Гальперин, останавливаясь у широкого стола из красного дерева.
Дверь распахнулась шире, и в проёме появился он. Стас Вепрь – мужчина лет двадцати восьми-тридцати. Смуглая кожа и короткая стрижка придавали его внешности дерзкую небрежность и подчёркивали выразительные черты