девчонок.

девчонок.
Я слушала её и не верила своим ушам. Перед глазами стоял тот самый «тихий» Семён Ефимович, которого мы все считали образцом добродетели.
— И что бы ты думала, Агафья? — Алёна горько усмехнулась, глядя на пустую дорогу. — Недолго я в «бракованных» ходила. Вскоре снова понесла. И ведь как назло — родилась дочка, третья уже. Настенька. Красавица — глаз не оторвать! Глазки синие, как васильки в поле, волосики кучерявые, золотистые. На Сёму похожа — одно лицо, только в миниатюре.
Свекровь, как узнала, что опять девка, просто с цепи сорвалась. Прибежала в роддом, даже в окно смотреть не стала. Стоит под липой и орет на всю округу: «Ты мне сына извела! Опять подолом машешь? На кой нам эта красота, если в доме хозяина не будет?!» А потом по деревне пустила слух, дескать, я порченая, и дети у меня такие же. Семёну в открытую при мне говорила: «Бросай ты эту сироту бесплодную на пацанов, найди себе молодую, нормальную бабу, которая тебе наследника выплюнет, а не эту куклу нарядную!».
— Ох и язва была... — покачала я головой.
— Не то слово. Семён тогда совсем почернел. Но вытерпела я. И на четвертый раз, видно, небеса сжалились или просто оглохли от моих молитв — родила я сына. Ярославом назвали.
Тут Алёна даже выпрямилась на мгновение, вспоминая тот день.
— Ой, Агафья, что тут началось! Пир на весь мир! Семён барана зарезал, гармонь три дня не умолкала. Свекровь меня чуть ли не в десны целовать кинулась, пироги таскала, «Алёнушкой» величала. Я-то, дура, думала — ну всё, заживем теперь. Наследник же! Семён гордый ходил, как индюк. Ему Марфа за столько лет так мозги промыла этим «продолжателем рода», что он на Ярика дышать боялся.
— И что, вырос наследник-то? — спросила я.
— Вырос... — Алена вздохнула. — Рос как божество. Всё лучшее — Ярику. Сёстры тогда уже вовсю по хозяйству помогали, коров доили, огород пололи, а Ярик — «золотко», ему ручки марать нельзя. Сёстры вокруг него крутятся, подай-принеси, а свекровь только нахваливает: «Знай, внучок, ты тут пуп земли, ты хозяин!»
В итоге, Агафья, вырастили мы эгоиста почище любого барина. Как школу кончил, в город укатил, в институт пристроился — мы последние деньги ему слали. А там он нашел себе невесту из «непростых», из богатого семейства. И знаешь что? Отрезал он нас, как ломоть ненужный. Ни на свадьбу не позвал, ни внуков не показал. Зачем мы ему? Деревенщина, от которой пользы ноль, а стыда перед новыми родственниками — вагон.
— Да как же так? — возмутилась я. — Мать же, отец...
— Вот и свекровь так же выла. Только виноватой опять я осталась. Кричала мне перед самой смертью: «Это ты, гадина, внука нашего испортила! Привыкла девок рожать, вот и Ярика нашего бабой воспитала, под каблук чужой засунула!». Ну я и не выдержала. Говорю ей: «Ничего себе новости! А не вы ли его в попу целовали? Не вы ли ему каждый день шептали, что он принц заморский, а остальные — пыль под ногами? Теперь мать виновата, что сын на звонки не отвечает?!».
Поссорились мы тогда до хрипоты. Так Марфа и ушла на тот свет, не помирившись со мной. И Семён на меня обиду затаил — и за мать, и за сына своего ненаглядного. Отношения стали... Живем под одной крышей, а будто чужие.
Алёна замолчала, глядя на свои натруженные руки.
— Но жизнь, Агафья, она хитрая и подлая. Прошло несколько лет, и Семён сдал. Сердце, ноги... Стал он капризным, тяжелым, как ребенок. Уход нужен круглосуточный — то судно, то укол, то переверни. Я одна чуть не загнулась: работать надо, огород на мне, а тут ещё больной почти лежачий.
И тут... — Алёна слабо улыбнулась. — Тут мои «бракованные девки» и показали, кто в доме надежда и опора. Варя, Катя и Настенька — они ж к тому времени замужем были, свои дети уже есть. Так они график составили, Агафья! Каждую неделю кто-то из них здесь. Мужья их, зятья наши, дрова кололи, крышу латали, а дочки отца ни на минуту не оставляли. Настя, младшенькая, кучерявая та, супчики ему с ложечки дула, сказки рассказывала, как маленькому.
А Семён... Он ведь всё понимал.
Ярик-то: всё знал он про состояние отца — е