30.06.2026 12:28
Полынь - 28 – Надя… Ты точно уверена, что хочешь этого… Она улыбнулась и кивнула, потому что знала: сегодня наконец-то
Полынь - 28 – Надя… Ты точно уверена, что хочешь этого…
Она улыбнулась и кивнула, потому что знала: сегодня наконец-то всё изменится. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Доктор, привыкшая контролировать любую ситуацию, давно потеряла власть над собственным сердцем.
Стас поднялся и встал рядом с ней. Она провела ладонями по его плечам – шрамы на его теле тускло белели на смуглой коже, – следы зоны, следы жизни, которую он ненавидел всем своим нутром. Она подняла глаза: Стас смотрел на неё.
– Ты же потом пожалеешь… – тихо сказал он, и она увидела в них столько застывшей боли, что у Надежды сжалось сердце. – Я приношу несчастье.
– Нет, – она хотела сказать это твёрдо, но голос предательски осип.
– Надя… – он взял её лицо в ладони и заглянул ей в глаза. – Посмотри на меня. Я не умею любить. Я давно забыл, как это делать. Как быть с женщиной… не как с вещью. Я боюсь, что сломаю тебя. Что не смогу остановиться. Я зверь, дикий Вепрь, не знающий жалости.
– Ты не зверь, Стас, – прошептала она, касаясь губами его ладони. – Я тебя знаю. Чувствую. Ты просто человек, который слишком долго не позволял себе быть слабым с женщиной.
Его дыхание стало тяжёлым. Он стиснул зубы, и на скулах вспухли бугры желваков.
– Ты не понимаешь. Я брал их грубо. Жёстко. Механически. Чтобы не чувствовать. Чтобы не вспоминать, – голос его сорвался. – После Милы я не могу иначе. А ты… ты пахнешь домом. Ты пахнешь жизнью. Я боюсь испачкать тебя.
– Тогда учись любить снова, – прильнула к нему Надежда. – А я помогу тебе…
Он медленно обвил её руками, чувствуя, как каждая мышца наливается свинцом. Но ничем не защищённое тело Надежды было таким тёплым и мягким, что он сжал её, как утопающий хватается за соломинку.
Они стояли друг напротив друга. Она – в лёгком халате, он – в грубой футболке, через которую проступали татуировки. Надежда расстегнула пуговицу на его рубашке, потом другую. Пальцы её скользили по его груди, и каждое прикосновение было как удар током.
Он закрыл глаза, и что-то внутри него надломилось. Он позволил ей уронить себя на постель, позволил её губам касаться его лица, шеи, груди.
– Ты мой, – шептала она, склоняясь над ним. – Я так долго этого ждала, Стас. Так долго хотела тебя…
Он медленно провёл ладонью по её спине, ощущая тепло кожи, лёгкую дрожь, которая пробежала по податливому телу. Его рука замерла, пальцы стиснули плечи женщины – старый инстинкт требовал рвануть, взять, подчинить. Но вместо этого Стас выдохнул, разжал пальцы и коснулся её волос.
– Я чувствую себя восемнадцатилетним мальчишкой…
Надежда улыбнулась и прижалась губами к его ключице. Она целовала каждый шрам, каждый рубец на его теле, потом сжала его запястья.
– Не будем спешить, – прошептала она между поцелуями. – У нас впереди целая жизнь, Стас.
И он позволил себе быть медленным. Позволил себе изучать её тело, как карту сокровищ, которую боялся порвать неосторожным движением. Он целовал её губы, шею, плечи и каждое прикосновение вызывало у неё тихий вздох, который звучал для него, как музыка.
Когда их тела слились, Стас замер, боясь сделать лишнее движение.
– Смотри на меня, – приказала она, и он подчинился.
И когда она выгнулась под ним, вскрикнув от охватившего её наслаждения, он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Но он только крепче сжал её в своих объятиях, желая лишь одного: раствориться, забыться в ощущениях, которые он почти забыл.
Потом её голова покоилась на его плече, а дыхание с каждой минутой становилось всё более ровным и глубоким. Надежда улыбалась во сне.
Стас не спал. Глаза его были закрыты, но мысли роились в голове, причиняя странную, нестерпимо давящую боль. Он гладил Надежду по волосам, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему, но в горле вставал ком, мешая ему дышать.
– Прости меня, Мила… – пришла сама собой мучительная мысль, которую он не смог остановить. – Но я не мог, не имел права оттолкнуть её. А ты, если можешь, прости…
***
Летняя ночь обнимала Михайловку долгожданной прохладой. Сергей Дорошин шёл вдоль деревян
Она улыбнулась и кивнула, потому что знала: сегодня наконец-то всё изменится. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Доктор, привыкшая контролировать любую ситуацию, давно потеряла власть над собственным сердцем.
Стас поднялся и встал рядом с ней. Она провела ладонями по его плечам – шрамы на его теле тускло белели на смуглой коже, – следы зоны, следы жизни, которую он ненавидел всем своим нутром. Она подняла глаза: Стас смотрел на неё.
– Ты же потом пожалеешь… – тихо сказал он, и она увидела в них столько застывшей боли, что у Надежды сжалось сердце. – Я приношу несчастье.
– Нет, – она хотела сказать это твёрдо, но голос предательски осип.
– Надя… – он взял её лицо в ладони и заглянул ей в глаза. – Посмотри на меня. Я не умею любить. Я давно забыл, как это делать. Как быть с женщиной… не как с вещью. Я боюсь, что сломаю тебя. Что не смогу остановиться. Я зверь, дикий Вепрь, не знающий жалости.
– Ты не зверь, Стас, – прошептала она, касаясь губами его ладони. – Я тебя знаю. Чувствую. Ты просто человек, который слишком долго не позволял себе быть слабым с женщиной.
Его дыхание стало тяжёлым. Он стиснул зубы, и на скулах вспухли бугры желваков.
– Ты не понимаешь. Я брал их грубо. Жёстко. Механически. Чтобы не чувствовать. Чтобы не вспоминать, – голос его сорвался. – После Милы я не могу иначе. А ты… ты пахнешь домом. Ты пахнешь жизнью. Я боюсь испачкать тебя.
– Тогда учись любить снова, – прильнула к нему Надежда. – А я помогу тебе…
Он медленно обвил её руками, чувствуя, как каждая мышца наливается свинцом. Но ничем не защищённое тело Надежды было таким тёплым и мягким, что он сжал её, как утопающий хватается за соломинку.
Они стояли друг напротив друга. Она – в лёгком халате, он – в грубой футболке, через которую проступали татуировки. Надежда расстегнула пуговицу на его рубашке, потом другую. Пальцы её скользили по его груди, и каждое прикосновение было как удар током.
Он закрыл глаза, и что-то внутри него надломилось. Он позволил ей уронить себя на постель, позволил её губам касаться его лица, шеи, груди.
– Ты мой, – шептала она, склоняясь над ним. – Я так долго этого ждала, Стас. Так долго хотела тебя…
Он медленно провёл ладонью по её спине, ощущая тепло кожи, лёгкую дрожь, которая пробежала по податливому телу. Его рука замерла, пальцы стиснули плечи женщины – старый инстинкт требовал рвануть, взять, подчинить. Но вместо этого Стас выдохнул, разжал пальцы и коснулся её волос.
– Я чувствую себя восемнадцатилетним мальчишкой…
Надежда улыбнулась и прижалась губами к его ключице. Она целовала каждый шрам, каждый рубец на его теле, потом сжала его запястья.
– Не будем спешить, – прошептала она между поцелуями. – У нас впереди целая жизнь, Стас.
И он позволил себе быть медленным. Позволил себе изучать её тело, как карту сокровищ, которую боялся порвать неосторожным движением. Он целовал её губы, шею, плечи и каждое прикосновение вызывало у неё тихий вздох, который звучал для него, как музыка.
Когда их тела слились, Стас замер, боясь сделать лишнее движение.
– Смотри на меня, – приказала она, и он подчинился.
И когда она выгнулась под ним, вскрикнув от охватившего её наслаждения, он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Но он только крепче сжал её в своих объятиях, желая лишь одного: раствориться, забыться в ощущениях, которые он почти забыл.
Потом её голова покоилась на его плече, а дыхание с каждой минутой становилось всё более ровным и глубоким. Надежда улыбалась во сне.
Стас не спал. Глаза его были закрыты, но мысли роились в голове, причиняя странную, нестерпимо давящую боль. Он гладил Надежду по волосам, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему, но в горле вставал ком, мешая ему дышать.
– Прости меня, Мила… – пришла сама собой мучительная мысль, которую он не смог остановить. – Но я не мог, не имел права оттолкнуть её. А ты, если можешь, прости…
***
Летняя ночь обнимала Михайловку долгожданной прохладой. Сергей Дорошин шёл вдоль деревян