ных заборов, и хруст гравия под ногами казался ему единственным звуком в этом сонном мире.

ных заборов, и хруст гравия под ногами казался ему единственным звуком в этом сонном мире. Луна пряталась за облаками, и только редкие фонари бросали на дорогу жёлтые пятна света.
Десять минут назад он выскользнул из калитки Нинкиного дома, прижимаясь к раскидистым кустарникам, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не заметил его. Днём он смело входил в дом сына и снохи и выходил из него. Но ночью… Тем более теперь, когда все знали, что Илья больше не живёт дома…
Где-то рядом затявкала проснувшаяся собачонка, и сердце Сергея оборвалось, совсем как в молодости, когда он тайком срывал спелую антоновку в председательском саду. Только теперь он воровал не яблоки.
– Раньше таких, как я, называли снохачами, – думал Сергей, останавливаясь и подкуривая сигарету. – И били нещадно, если заставали на месте преступления. Поделом, конечно, было старым. Зачем же брать то, что не твоё? Обижать родного сына…
Но он-то другое дело. Нина сначала принадлежала ему. Она сама пришла к нему на свидание той весной, когда он заночевал на лугу, чтобы раньше начать покос. А до этого лишь обжигала его своими взглядами, принимая подарки и сладости, которые он покупал специально для неё.
Сергей на ходу затянулся горьким дымом и подумал о том, как же странно устроена жизнь. В голове всплывали картины прошлого, и он не гнал их, возвращаясь в давно ушедшую молодость, которая пролетела птицей над его головой, только крылом задев его буйную голову.
***
– Ох и люблю же я тебя, Сереженька, – говорила ему рослая, статная красавица Галина, встречаясь с ним за околицей Михайловки.
– И ждать из армии меня будешь? – спрашивал он, целуя её тёплые, пахнущие земляникой губы.
– Буду, буду, родимый… – отвечала на его ласки девушка. – Только ты возвращайся скорее.
– Вернусь и сразу поженимся, – пообещал ей Сергей. – А ты пиши мне, слышишь?
– Каждый день писать буду, – рассмеялась Галина.
И писала. Сначала часто и много. Потом длинные письма стали короче и приходили реже. Но Сергей старательно отвечал ей на каждую весточку, отправляя в конвертах исписанные корявым почерком тетрадные листы в клеточку. Теперь Галина отвечала совсем редко, жаловалась, что много работы и Сергей верил ей: в деревне жизнь такая, что бывает в небо глянуть некогда. Но когда она перестала писать совсем – забеспокоился и уже не мог дождаться своего дембеля, считая дни до встречи с любимой.
Вернулся он в августе, когда пыль стояла столбом над просёлочными дорогами. Прибежал к её дому, а там – свадьба. Столы на улице, пьяные мужики в потных рубахах, бабы в цветастых платках, а в центре – Галина в белом платье, с фатой на голове, и рядом с ней Васька Жуков – племянник местного агронома.
– А, Серёга! – закричал кто-то из гостей. – Эй, кто там! Штрафную опоздавшему! А мы тут Галку замуж отдаём!
Он помнил эту сцену как в тумане. Как подошёл к столу, как Галина побледнела, как жених встал, выпятив грудь. Сергей не сказал ни слова – просто взял край скатерти и дёрнул на себя. Всё полетело на землю: тарелки, графины, салаты. Женщины завизжали, мужики бросились разнимать. Он успел съездить жениху по лицу пару раз, а потом налетели дружки, и его выволокли за ворота, пиная ногами.
Пятнадцать суток в каталажке провёл Сергей, глядя в потолок и вспоминая, как Галина когда-то говорила: «Я тебя дождусь, Серёжа, вот увидишь». Дождалась, су..а. Только он за околицу, она хвостом мести перед кобелями. Все бабы такие…
Вышел он злым на весь белый свет. Два месяца пил – сначала водку, покупая её в магазине, а потом и самогонку, которую гнала и продавала старая Захариха. Соседи шарахались вечно пьяного парня, бабы крестились, мужики обходили стороной. А ему было всё равно.
Как раз в ту пору в Михайловку вернулась Лида. Она уехала в город после школы, работала то ли на фабрике, то ли в столовой, и приехала с годовалым сынишкой на руках – смуглым мальчишкой с испуганными глазами. Поговаривали, что прижила его от какого-то женатого начальника, который выгнал её, когда узнал о беременности.
Мать Лиды, тётка Зоя, сначала проклинала