останешься там с ними до особых распоряжений.

останешься там с ними до особых распоряжений.
– Нет, – сказал Стас, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
Гальперин приподнял правую бровь.
– Что значит «нет»?
– То и значит. Я никуда не поеду.
Владислав Семёнович медленно поднялся с кресла. Лицо его потемнело, желваки заходили под кожей.
– Ты отказываешься? – голос его зазвенел металлом. – Я всегда поддерживал тебя. Нанял для тебя лучшего адвоката. На зоне грел, заваливал тебя посылками. И вот такая твоя благодарность?
Стас пожал плечами.
– Я расплатился с вами, Владислав Семёнович. После зоны я стал для вас цепным псом. Ищейкой. Делал всё, что вы говорили. Но теперь мы в расчёте. Я хочу начать жить спокойно. По своим правилам.
– По своим правилам? – повысил голос Гальперин. – Ты забыл, кто ты без меня? Ты – никто. Ты – бывший зэк, у которого нет ничего за душой.
– У меня есть я, – спокойно ответил Стас. – Этого достаточно.
Он повернулся и направился к двери.
– Стой! – рявкнул Гальперин.
Но Стас не остановился. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Гальперин стоял посреди кабинета, сжимая кулаки, и тяжело дышал. Потом вызвал к себе Влада.
– Зайди ко мне. Немедленно.
Влад вошёл через минуту – высокий, сухой, с цепким взглядом и вечной ухмылкой на тонких губах. Он остановился у стола и вопросительно посмотрел на хозяина.
– Слушай сюда, – Гальперин говорил отрывисто, с плохо скрываемой яростью. – Установи за Стасом круглосуточную слежку. Я хочу знать каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох. Ты понял?
Глаза Влада блеснули. Он давно ждал этого момента – Стас слишком долго был на особом положении, и теперь его звезда начинала клониться к закату.
– Всё сделаю, Владислав Семёнович.
– Иди.
Влад вышел, а Гальперин опустился в кресло и уставился на липы за окном.
***
Стас стоял в коридоре районной больницы. Здесь пахло хлоркой и лекарствами, лампы дневного света гудели монотонно и раздражающе. Но когда дверь ординаторской открылась и на пороге появилась Надежда, всё вокруг перестало иметь значение.
Она была в белом халате, шапочка сбилась набок, под глазами залегли тени – она почти не спала последние двое суток, но, увидев его, расцвела улыбкой.
– Стас! – выдохнула она. – Ты пришёл рано. Но ладно, пойдём, я провожу тебя к Тимуру. Только не заставляй его говорить много, он ещё слаб.
Она взяла его за руку, потянула в сторону палат, но Стас мягко остановил её. Он повернул её к себе, взял за плечи и посмотрел в глаза.
– Надя, – сказал он почти шепотом. – Я пришёл не к нему, а к тебе. Я не хочу больше жить прошлым. Хватит. Позволь мне попробовать с тобой… будущее.
Надежда замерла. Сердце её забилось часто-часто, как птица в клетке. Она смотрела на него – на этого человека, которого любила с того самого дня, когда впервые увидела на зоне, когда он стоял перед ней с разбитым лицом, но с несломленным взглядом. Она ждала этих слов годами. Ждала и боялась, что не дождётся никогда.
– Стас… – прошептала она, и слёзы навернулись на глаза.
Она шагнула к нему и поцеловала – прямо там, в коридоре, под гудящими лампами, не обращая внимания на медсестёр, которые улыбались, глядя на них. Ей было всё равно. Впервые за долгие годы ей было абсолютно всё равно, что скажут или подумают другие.
– Я согласна, – выдохнула она, отрываясь от его губ. – Я согласна на будущее. На любое. Лишь бы с тобой.
Стас обнял её, прижал к себе, и впервые за много лет почувствовал, как что-то тёплое и живое шевелится у него в груди. Прошлое оставалось за спиной: темное, вязкое, как ночь, полное крови и боли. Впереди было утро. И он готов был встретить его рядом с ней.