33 несчастья - 26 — Что это ты, Михайловна, в город к детям не перебираешься?

33 несчастья - 26 — Что это ты, Михайловна, в город к детям не перебираешься? — спросила я как-то раз Анну Михайловну, когда мы вместе сидели на завалинке, отдыхая от полуденного зноя. — Дом большой, одной-то тяжело. Неужто из родной деревни уезжать не хочется?
Михайловна посмотрела на старую яблоню, ветви которой тяжело клонились к земле, и как-то странно усмехнулась.
— Если честно, Львовна, то чихать я хотела на эту деревню. Грязь по весне, сплетни по осени... Есть у меня причина. Веская. Потому и не уезжаю, сижу здесь, как привязанная.
Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько горечи. Допытываться не стала — жизнь научила: если человеку надо, он сам расскажет, что за камень у него на сердце. Так и случилось. Михайловна помолчала, поправила платок и заговорила снова.
— Ты же моих только двоих видела? Старшего Алёшку, что в городе на заводе, да Настеньку — она у меня в банке работает, важная такая стала. А ведь у меня ещё сынок есть. Вовкой зовут. Средний мой.
Я даже брови вскинула от удивления.
— Ни разу не видела, Михайловна. Он что же, совсем к тебе не приезжает? Забыл мать?
— Ты слушай, Агафья, да не перебивай, — мягко осадила она меня. — Слушай...
***
Вовка — он у нас особенный был. Средний, а будто за десятерых жил. Самый шустрый, самый смышленый. Пока Алёшка, увалень наш, сидит, затылок чешет да думу думает, Вовка уже всё обтяпает. И ведь талант у него был редкий: сам вроде ничего не делает, а всё крутится. Найдёт, кому перепоручить, кого уговорить, кого подключить... И ведь ни копейки за это не заплатит, а все довольны! Дипломат рос, не иначе.
А как на гитаре играл! Господи... Без всяких ваших городских музыкалок, без нот этих заумных. Сядет вечером на крыльцо, по струнам ударит — и музыка сама льётся, аж сердце заходится.
Сам щупленький был, маленький, шея тонкая, как у цыпленка. Но если кто Настеньку, сестрёнку младшую, обидит — всё, тушите свет. Он за неё горой стоял, лез в драку с парнями в два раза больше себя. И ведь не боялся! Мечта у него была одна, он мне её каждый вечер нашептывал:
— Вот станешь старенькой, мамка, — говорил он мне, — перевезу я тебя в город. Куплю квартиру на самом высоком этаже, чтоб облака из окна видно было. Будешь в мягком кресле сидеть, сериалы свои смотреть. Ничего делать не будешь — ни огорода тебе, ни коров. Только отдыхай да чай пей.
— Ишь ты, какой выискался, барин! — смеялась я, а у самой на душе теплело. — А пироги-то с щавелем кто печь будет? Твои же любимые!
— Какие пироги, мам? — он глаза округлял. — А наши с Алёшкой жёны на что? Пусть крутятся!
— Ну, ты-то понятно, — подначивала я его, — парень видный, быстро женишься. А вот Алёшка наш... Он же стеснительный, слова из него не вытянешь.
— А что Алёшка? — Вовка хитро прищуривался. — Ты думаешь, у него девчонок нет?
— А разве есть?
— Ещё как есть! Слушай, я тебе сейчас всё-всё расскажу, только Лёхе не выдавай!
И рассказывал. Всё мне выкладывал. Была у нас с Володькой какая-то связь невидимая, ниточкой через сердце прошитая. Бывало, работаю в огороде, над грядками спину гну, и вдруг — раз! Сердечко как ёкнет, как заноет. Бросаю тяпку, бегу к калитке. Знаю — с Володькой что-то. И точно: приносят его друзья с речки, мокрого, бледного. Оступился, ногу подвернул, ступить не может. А я ему:
— Ты как умудрился, растяпа ты эдакий!
— Ну оступился, мам, ну с кем не бывает?
И не ругала я его. Не могла. Рука не поднималась на него голос повысить.
Другие-то дети, как подросли, ревновать начали. Обиду затаили. Алёшка особенно хмурился. Высказал мне как-то раз, когда я про его родительское собрание в школе забыла:
— Возишься тут со своим Вовчиком, — говорит, — а про нас совсем забыла! Мы тебе будто и не родные вовсе.
— Не забыла, Лёшенька, что ты такое говоришь! — оправдывалась я.
А сама понимала — и правда забыла. Из головы вылетело. Настеньке-то проще было, она «папина дочка». Только вот папа у нас с годами всё больше по стакану уходить стал. С работой в колхозе перебои начались, он и запил. Сначала по чуть-чуть, а потом и вовсе вы