гнали его.

гнали его. Решил домашним хозяйством заняться, да только какое там хозяйство... Две коровы да телята. Он им утром сена кинет кое-как — и в гараж к дружкам. Сидят там, вливают в себя всякую гадость, жизнь свою топят. Он у меня из-за этой дряни и до пятидесяти не дожил. Сгорел, как свечка на ветру.
Время шло, дети оперялись, как птенцы, и разлетались кто куда. Алёшка мой университет в городе закончил, там и прижился — серьезный стал, в галстуке. Настя, егоза, замуж рано выскочила. Здесь же, в селе, нашла себе парня, и вроде жили ладно.
А Володька всё со мной оставался. И мечта эта его детская никуда не делась, только заматерела вместе с ним. Всё твердил, что заработает на квартиру в городе, чтобы меня туда перевезти, как королеву.
— Свою бы жизнь устраивал, дурень ты этакий! — ворчала я на него, когда он в очередной раз отказывался на танцы идти. — Девки вон на тебя как смотрят, а ты всё у мамкиной юбки сидишь.
— Да успею ещё, мама! — подмигивал он мне. — Сначала тебя в комфорт определю, а там и о невестах подумаем.
И вот затянули его в какую-то авантюру. Пришел однажды, глаза горят: «Вахта, мам! Работа на севере, стройка крупная. Деньги такие обещают, что за полгода на квартиру накопим». Я тогда похолодела вся, сердце недоброе почуяло.
— А не кинут тебя, сынок? — спрашиваю, а у самой руки дрожат, когда чай наливаю.
— Кого? Меня? — он только усмехается своей лучезарной улыбкой. — Я же тёртый калач, мама. Не переживай, через три месяца приеду с гостинцами.
И что ты думала, Агафья? Уехал. И как только поезд тронулся — всё, пропал мой мальчик. Неделя, две, месяц — на связь не выходит. А я, дура старая, даже ничего не спросила: ни куда именно едут, ни как контора эта проклятая называется. Только и знала, что «на север».
К участковому бегала, ревела. Не к этому нынешнему, а к старому нашему, Афанасьевичу — он сейчас на пенсии уже, огурцы выращивает. А он мне тогда говорит:
— Я тебе что, Михайловна, экстрасенс, чтобы по воздуху человека вычислять? Ты же мне ну вообще ничего не даёшь: ни адреса, ни фамилий напарников. Как я, по-твоему, искать его буду? В тайге аукать?
Время шло, а я места себе не находила. В огород выйду — и руки опускаются. Даже в программу эту телевизионную звонила, где людей ищут. Ждала, смотрела каждый выпуск, плакала вместе с чужими матерями, а своего так и не увидела. Как сквозь землю провалился Володька мой.
И только снится мне... А может, Агафья, и не снится это вовсе, может, наяву было, я уж и сама грани не вижу. Снится, что телефон звонит, номер незнакомый, длинный какой-то. Беру трубку, а там тишина, и только дыхание тяжелое. Я кричу:
— Володенька! Сынок! Это ты?
А он молчит, только дышит так, будто гору на плечах тащит. А на фоне слышно — разговаривает кто-то строго, на чужом языке, будто лаются псы. А потом — короткие гудки, и пустота такая, что выть хочется…
Тут Алёшка мой, старший, решил нас с Настюхой в город перетянуть. Дела у него в гору пошли, директором каким-то большим стал, при деньгах теперь. Решил, значит, родным помочь, из деревни вывезти.
Настька-то сразу чемоданы собрала. Они с мужем и сами в город рвались. У них сынишка, внучек мой, подрастал, они его на спорт какой-то модный хотели отдать — у нас-то в деревне из спорта только бег от гусей да метание навоза.
А я что? Я Алёшке сразу, как отрезала, сказала:
— Покуда Вовик мой не придёт, я никуда отсюда не сдвинусь. Хоть золотые горы мне там пообещай.
Посуди сама, Агафья: у него, у Володьки моего, у него же ни телефона, ничегошеньки нет, раз не звонит. А на память он никогда цифры не запоминал — смеялся всегда, мол, зачем голову мусором забивать, когда записная книжка есть. И единственное, что у нас осталось, единственная ниточка, которая нас связывает — это дом наш старый. Придёт он сюда, истоптанный, измученный, а здесь — замок на дверях и бурьян в человеческий рост. Ну как я уеду? Как я его предам?
***
Я слушала Михайловну и не стала с ней спорить. Не стала лезть с советами, мол, можно же соседям адрес оставить или записку на дверях прибить.