онь его — и рванёт так, что стены полетят.

онь его — и рванёт так, что стены полетят.
В этот момент, как назло, хлопнула входная дверь — вернулся с работы Игнат. Я пошла встречать его в прихожую, а папа остался сидеть в кресле, притихнув, как хищник в засаде. Муж, даже не догадываясь, что у нас гости, с порога начал «выступление».
— Ну что, голубушка, — ухмыльнулся он, с грохотом скидывая ботинки. — Нагулялась? Наплясалась по монастырям? Или где ты там у нас хвостом мела?
— Ты что, Игнат! — я опешила от такого напора. Потянулась было обнять его, но он резко отстранился, будто я прокаженная.
— Не надо мне твоих этих нежностей телячьих! — рявкнул он, грубо откидывая мои руки. — Мать уже позвонила, доложила мне всё по форме. Что детей ты от меня, оказывается, не хочешь!
Вот ведь свекровь! Вот ведь змеиный язык! Всё перевернула, всё переиначила. Не говорила я, что не хочу детей. Я говорила, что боюсь. Боюсь, что рожу сейчас, а Игната ещё хуже понесёт в его припадках ревности. Разведёмся через месяц, и будет дитя безотцовщиной при живом родителе.
— Разводиться со мной собралась? — орал на всю прихожую Игнат, багровея лицом. — Небось, нашла себе кого-то побогаче? Кто он? С комбината вашего? Я его знаю? Тот мастер плешивый? Говори же, не молчи!
— Да успокойся ты, Игнат! — пыталась я успокоить мужа.
— Молчи! Ты грязная, гулящая баба! Ездила небось, грехи свои замаливала!
— Какие грехи? Меня твоя мама заставила поехать!
— В койку к другим мужикам тоже мама заставила прыгать?! — он был сам не свой, я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который когда-то дарил мне полевые цветы и обещал носить на руках? Это был чужой, страшный человек.
— Игнат, прекрати. Ты делаешь мне больно! — вскрикнула я.
Эти слова послужили сигналом для папы. Тяжелые шаги прогремели по коридору.
— Ты что себе позволяешь, щегол?! — грозным басом прозвучал отец, вырастая за моей спиной.
Игнат сначала опешил, рот приоткрыл от неожиданного появления тестя, но быстро пришёл в себя и, подстегиваемый собственной злобой, перешёл к обороне.
— Ваша дочь, Николай Захарович, не хочет рожать мне наследников. Вы как мужчина должны меня понять!
— Не хочет рожать от тебя? — папа выдал такую горькую ухмылку, что Игнат поперхнулся. — И правильно делает! Зачем ей от психопата рожать, когда вокруг нормальные, здоровые мужики ходят? Чтобы потом всю жизнь на лекарства работать?
— А-а-а, то есть вы оправдываете её измены? — торжественно протянул Игнат.
— Какие измены, мальчик? У тебя в голове опилки вместо мозгов. Моя дочь — верная и любящая жена, это вся деревня знает. Но ты не достоин даже её мизинца. Генетика у тебя плохая, понимаешь? Разве от психопата нормальный ребёнок родится? Нет. Только такой же дерганый. Так что права моя дочка. Поддерживаю её на все сто. Да и вообще — ни дня она с тобой больше не останется. Собирайся, Вера, домой пойдём. Прямо сейчас.
Игнат, видя, что я потянулась к шкафу за вещами, попытался поймать тестя за руку, преградить путь, но папа её тут же одёрнул так, что Игната качнуло.
— Руку убрал! — строго, по-командирски сказал отец. — Дочка со мной пойдёт. Слишком долго я ей страдать позволял, думал — перебродит, стерпится. Больше не позволю. Развод даёшь без звука и свободен как ветер в поле. Всё, разговор окончен.
Игнат посмотрел в глаза тестю и понял — тот не шутит. Одно лишнее движение, одно слово — и Николай Захарович, несмотря на годы, так настучит по голове, что никакие святые места не помогут.
Только мы с папой скрылись за порогом, как в доме начался телефонный террор. Игнат начал названивать матери, Зинаида Никитична — моей маме, мама — отцу на мобильный. Телефон в кармане папы разрывался.
— Ты вообще зачем на её звонок отвечаешь?! — прикрикнул на маму папа, когда мы уже садились в его старенькую «Ниву». — Всё, Люба, вычеркни их из головы. Нет у нас больше таких сватьёв и зятьёв. Забудь, как страшный сон!
Я смотрела в окно на удаляющийся дом, где прожила три года, и думала: как же долго отец копил это в себе. Ведь он всё знал, всё чувствовал по моим глазам, по тому, как я вздрагивала